– Тогда утешать его придётся тебе, – ухмыльнувшись, иронизирует мужчина.
Я не понимаю, шутит он или нет, и эта неопределённость сжимает что-то внизу живота – страх или возбуждение, я уже не различаю.
– Расслабься, Мия. Это неудачная шутка. Просто проверял твою реакцию на других богатых мужчин… Тебе стоит запомнить, что я категорически не люблю делиться, – его взгляд темнеет, а у меня все внутри вспыхивает от злости.
– Судя по платью, которое ты для меня выбрал, все наоборот.
– А это мой фетиш, разве я не говорил тебе о нем?
– Какой еще фетиш?
– Меня возбуждает, когда все пялятся на мою женщину. И даже могут желать ее. Но никто из присутствующих не смеет к ней прикоснуться, – он вновь наклоняется ко мне ближе, его голос опускается. – В твою сторону даже носом вести запрещено. Но они едва будут себя сдерживать. Пожирать тебя взглядами…
– То есть чтобы ты кайфовал, я вынуждена страдать и смущаться? Дэймос, это платье не на мою фигуру…
– Оно было сшито по твоим меркам. Оно только на твою фигуру. На твою великолепную фигуру, – чеканит Дэймос, властно обхватив ладонью мою талию: так, что невозможно ему не поверить. А ведь ему действительно нравится моя фигура такой, какая она есть. А Кайс ругал меня за каждый прибавленный килограмм, поскольку сам худощавый и щупленький в сравнении с Дэймосом.
Ну, раз ты проверяешь меня на реакцию, то я точно должна проверить тебя на агрессию по мудрым советам Эвы, дружок.
Особняк появляется внезапно, за еще одним поворотом – это не дом, это архитектурное произведение искусства: стекло, сталь и камень, вырастающие из горного склона, как естественное продолжение ландшафта. Панорамные окна от пола до потолка отражают небо так, что кажется, будто здание парит в воздухе.
Внутри пахнет дорогими духами, шампанским и, черт возьми, огромными деньгами.
Женщины в платьях от кутюр собрались в гостиной, где потолки такие высокие, что голоса эхом отражаются от балок из альпийского кедра. В центре стоит она – виновница торжества, молодая невеста сына Максвелла. Я бы даже сказала: юная. Хрупкая девушка наглаживает свой животик, словно священный талисман. На ней струится белое платье от Valentino, а весь ее образ напоминает облик невинного ангела.
– Несмотря на то, что она уже сильно беременна, – шепчет мне на ухо Дэймос, его губы почти касаются мочки, – это настоящие смотрины. Они решают, достойна ли она войти в семью. Дело в том, что они еще не женаты, ее беременность была незапланированной, поскольку сын Максвелла, Адриан – тот еще ловелас. В общем, у них все запутано, – пока Дэймос поясняет мне детали, я чувствую… как что-то непреодолимое и тяжелое накрывает меня, словно цунами.
Я смотрю на живот Аннабель, и мир останавливается.
Такой округлый. Идеальный. Полный жизни.
Что-то внутри меня ломается – тихо так и, надеюсь, незаметно: как трескается лёд на замёрзшем озере.
Моя ладонь на собственном животе. Крошечная выпуклость. Я шепчу ей на ночь: "Привет, малыш».
Дыхание снова сбивается.
Я помню, что вижу две полоски. Мои дрожащие руки. Слёзы счастья и огромный страх с приходом ответственности.
Сердце начинает биться слишком быстро, переходит на панический ритм, неконтролируемый. Ладони становятся мокрыми, а горло сжимается.
– Мия, ты в порядке? – голос Дэймоса снова где-то далеко. – Тебе надо снять шубку.
Воздуха категорически не хватает. Я хватаю ртом кислород, но лёгкие не слушаются. Пространство кружится, а пол уходит из-под ног.
– Я? Все прекрасно, Дэймос. Не считая того, что под так называемой шубкой я фактически голая. Все еще не могу смириться с этим, мне нужно немного расслабиться, – я хватаю шампанское с подноса мимо проходящего официанта и выпиваю его залпом, вызывая выражение недоумения на лице Дэймоса.
Живот Аннабель стал для меня триггером и зеркалом моей потери, напоминанием о том, что я не смогла сохранить.
Некоторые раны остаются навсегда – невидимые шрамы на сердце, которые болят каждый раз, когда видишь чужое счастье.
***
Столы ломятся от даров – коляски Bugaboo, одеяла из кашемира, погремушки от Tiffany в фирменных голубых коробочках. Шары розовых и голубых цветов парят под потолком…
Максвелл стоит у камина. Есть что-то харизматичное в этом мужчине лет шестидесяти, с сединой на висках. Он кажется мне человеком чести и строгих правил, и напоминает главного героя старого черно-белого фильма. Его взгляд оценивающе скользит по мне, словно я лошадь на аукционе. Он что-то говорит своему сыну Адриану, не отрывая от меня взгляда, и я чувствую, как каждая клеточка моего тела напрягается в ожидании вердикта.
– Время, – Дэймос смотрит на свои графитовые Patek Philippe 18. – Пора на ипподром.
Ипподром White Turf – это не просто скачки. Это театр, где главные актёры это лошади, а зрители платят за входной билет больше, чем иные зарабатывают за год. Трибуны наполнены людьми в мехах и кашемире, мужчины курят сигары за тысячу евро, женщины хохочут, запрокидывая головы так, чтобы все видели бриллианты на их шеях.
Снег на треке утрамбован до блеска. Лошади выходят на старт: породистые, нервные, прекрасные. Полночь оказывается молодым жеребцом цвета вороного крыла с белой отметиной на морде. Он переминается с ноги на ногу, и я вижу в его глазах то же, что чувствую сама: предчувствие катастрофы или триумфа.
Грохот копыт сливается с гулом моего пульса.
Я стою перед панорамным окном застекленной VIP-террасы, и мир плывет перед глазами: шампанское пузырится в крови, делая каждый звук острее, каждое прикосновение воздуха от кондиционера отдается электричеством на коже.
Я не должна пить так много, но от волнения я перехожу грань… и невольно даже вспоминаю тот злосчастный вечер на Пхукете, когда я накидалась и с которого все началось. Что-то пошло не так, словно я попала в реальность, где жизнь без конца посылает мне новые испытания.
Наблюдаю за тем, как роскошные скакуны выходят на трек. Их шкуры блестят под прожекторами, словно жидкий шелк.
– Господа, внимание! – объявляет диктор. – Третий заезд сезона. Призовой фонд – двести тысяч евро!
Дэймос стоит в нескольких метрах, окружённый Максвеллом, Дунаканом, парой арабских инвесторов в характерных белых кандурах. Кайса, слава Богу, нет: он ненавидит холод и снег, да и Швейцарская тусовка, видимо, не его круг. Они курят сигары, смеются над шутками, о которых я даже не хочу знать. Я стараюсь никого не слушать и уйти от реальности самым простым из путей: пустить по венам алкоголь. А как иначе? Беременная Аннабель жутко меня стриггерила, и я хочу сделать хоть что-то, чтобы успокоить себя прямо