Я постоянно чувствую взгляд Дэймоса на своей спине. Всегда чувствую.
Как и взгляды остальных… я таки сняла шубку, и теперь каждый, кому не лень, пялится на мою спину. Здесь ни одна другая леди не одета столь откровенно, как я.
Дэймос странный…зачем ему нужно это повышенное внимание к полуголой спутнице, если он печется о своей репутации? Что ж, у богатых свои причуды. Как он сказал: реально, фетиш. Какие у него еще фетиши в постели и сексе? Страшно представить. Не зря я с интимом тяну, и надеюсь, миг, когда он овладеет моим телом наступит еше не скоро, а быть может и никогда.
– Красавицы, не правда ли? – голос справа заставляет меня вздрогнуть.
Максвелл. Я снова отмечаю его седые виски и улыбку хищника, вдыхая запах дорогого табака.
– Лошади? – уточняю я, поворачиваясь к мужчине.
Он смеётся, обводит жестом всю террасу.
– И лошади тоже. Но я говорю о присутствующих дамах. Я большой ценитель женщин, Мия. Вы выглядите чудесно – очень элегантно, несмотря на достаточно провокационный и откровенный наряд. Я в молодости тоже любил побаловаться и заставлял жену надевать подобные платья на светские мероприятия.
– Зачем? – интересуюсь я.
– Мы все здесь любим соревнования, моя дорогая. В нашем мире, Мия, новые автомобили и редкие часы, со временем, перестают быть предметом хвастовства и привлечения внимания. Но есть то, что вечно пригодно для этих целей…
– И что же это?
– Наши женщины, – Максвелл обводит взором весь зал, и я вдруг понимаю, о чем он говорит.
Я замечаю девушек рядом с остальными мужчинами. В глаза бросается жена одного из арабских мужчин: она вся в изумрудном шелке, ее руку украшают браслеты, звенящие при каждом движении.
Она выглядят… уверенной. Как будто родилась в этом мире. Как будто она на сто процентов принадлежит всему, что здесь происходит.
А я? Чувствую себя фейком, манекеном, временной и отвлекающей куклой. И честно говоря, я даже не представляла, что подписывая контракт с Дэймосом, я столкнусь с подобными чувствами.
– В этих кругах, милая Мия, – Максвелл затягивается сигарой, выдыхает дым кольцами, – женщины – это не просто украшение. Это наше отражение. Показатель того, насколько мы преуспели в этой жизни и насколько надёжные и долгосрочные отношения можем строить и создавать.
Что-то горькое поднимается в горле.
Или, насколько красивую или необычную куклу вы можете выставить на показ. Как ни крути, у меня очень редкая внешность и мне об этом не раз говорили окружающие: загорелая кожа цвета какао, резко контрастирующая с кристально серыми глазами.
– Звучит так… романтично, – бросаю я, и сарказм капает с каждого моего слога. Он говорит так, словно женщины для них часть инвестиций, а не часть души и сердца. Быть может, в этом тоже что-то есть, но мне хотелось бы быть и украшением, и чем-то большим для своего мужчины.
Максвелл только ухмыляется.
– В мире больших денег не так много места для романтики, Мия. Мы выражаем свою любовь и привязанность подарками и подобными праздниками, и это событие – первый ивент 19, что мой сын Адриан создал для Аннабель. Я безумно горд тем, что у нашего рода вот-вот появится еще одно маленькое продолжение. Чувствую: мой мальчик вырос, и даже мое холодное сердце трескается, – признается Максвелл и я наконец-то вижу в нем не только седовласый мешок с деньгами. Кажется, для старика реально важны семейные ценности и это чертовски мило. По крайней мере его жена щеголяет не в обнаженном, черт возьми, платье.
– Вы с таким теплом говорите о своей семье, – стараясь быть вежливой, поддерживаю разговор я.
– Я – никто без своей семьи. Ни деньги, ни другие радости не имеют для меня значения, если их не с кем разделить. Вероника, моя прекрасная жена, выбрала мне победителя в прошлом сезоне. Я забрал победу и миллион долларов, благодаря её чутью, – пауза, улыбка, от которой у меня сжимается что-то под рёбрами, – очевидно, что для Максвелла дело далеко не в деньгах.
Не в деньгах. Конечно, не в деньгах. Когда у тебя и так всё есть, дело всегда не в деньгах.
Я смотрю на него, и мир вокруг становится странно замедленным, как в тех фильмах, где камера выхватывает одно лицо из толпы. Звуки приглушаются. Смех, музыка, звон бокалов превращаются в белый шум. Есть только он, его голос, эти слова, которые он произносит с такой гордостью, с таким упоением.
Моя прекрасная жена.
Он говорит о ней таким тоном, будто она не просто женщина, а какое-то мистическое существо, талисман, живой амулет удачи. Будто она соткана из везения и волшебства, а не из плоти и крови. В его мире, она наверное, прикасается к вещам, и они превращаются в золото.
Благодаря её чутью.
Чутью. Не уму, не расчёту, не аналитике, а чутью. Этому невесомому женскому дару, который нельзя измерить, нельзя объяснить, но в который он верит слепо. Она указала на кого и он поставил. Каково это, чёрт возьми, быть той женщиной, за чьим словом следует многомиллиардный магнат? Той, чьё мнение для него весит больше любых прогнозов, любой логики?
Я вдруг остро, до боли, осознаю, что никогда не была такой женщиной. Ни для кого. Для Кайса я была лишь украшением, а не той, к кому можно прислушиваться.
Еще один импозантный мужчина из компании, вставляет:
– Моя жена угадала точный счёт в последних трёх заездах. Я всегда ставлю на её выбор, – с гордостью поддерживает Максвелла он.
Все остальные кивают в такт, соглашаются. Даже арабы что-то добавляют на своём языке, и переводчик передаёт – они говорят о том, что правильная женщина приносит благословение.
Максвелл поворачивается к Дэймосу. Хищная улыбка растягивается шире.
– А ты, Дэймос, впервые привёз свою девушку на официальное мероприятие. – Он делает паузу, и все внимание переключается на нас. – Впервые за все годы, что я о тебе слышал, ты представляешь кого-то, как свою спутницу. Не сопровождение на вечер. Не случайную знакомую. А свою женщину.
Воздух сгущается.
Я чувствую, как десятки глаз обращаются на меня. Слышу шепот, который прокатывается по ложе, пока Дэймос стоит с невозмутимым видом и нечитаемым взором.
«Он никогда раньше никого не приводил.»
«Кто она такая?»
Максвелл обходит Дэймоса, встает рядом, хлопает по плечу:
– Так что скажешь, Дэймос? Проверим, действительно ли Мия – твой талисман удачи?
Дэймос молчит, его лицо сковывает непроницаемая маска. А под ней