Письмо Бороздиной от 15 октября 1918 г. полностью посвящено «грандиозным» планам по изъятию коллекции Голенищева, причем Тамара Николаевна чрезвычайно взволнована происходящим и в спешке сокращает массу слов:
«Дорогой Борис Александрович!
Пишу Вам по собственной инициативе и по просьбе Вл<адимира> Конст<антиновича> [267]. Сегодня утром Шервинский прибежал ко мне прямо из кол<легии> по делам искусства и сообщил потрясающую по своей наглости и глупости новость – восточная ком<иссия> при кол<легии> по дел<ам> ис<кусства> постановила немедленно вывезти всю Голенищевскую кол<лекцию> из стен Музея дабы организовать Восточн<ый> Музей. Но куда, в какое помещение, это еще ничего не известно, выражается только стратегия, желание как можно скорее захватническим правом вырвать самое ценное нашего Музея, разорить наш восточный отдел, чтобы прикрываясь идеей создания грандиозного музея (а у самих два черепка и два ковра), самим пристроиться самым гнусным образом. Шер<винский> читал протокол заседан<ия>, кот<орое>, кажется, было в суб<боту>. Причем все это провели два лица: Викентьев и Шилейко, оба говорили, что надо скорее перевозить, и что не надо новое вино вливать в старые меха (вот какая гадость). Сейчас же об этом уведомили декана, котор<ый> более чем возмущен да ведь и просто это такое дело, что прямо не верится – ломать целый Музей, купленный государством для Университета, обслуживающий тысячи народа, разрушить то, что созидалось годами и все это уложить в ящики, кот<орые> неизвестно через и сколько времени будут стоять не разобранными, скрытыми от того народа, во имя которого они действуют. Я не могу хладнокровно об этом говорить – но теперь к делу. Пожалуйста, дорогой Борис Александрович, постарайтесь как можно скорее попасть на прием к А. В. Луначарскому [268] и все ему расскажите – Мальмб<ерг> Вас очень просит это сделать, как заведующ<его>Восточн<ым> Отделом нашего Музея. Необходимо отметить, что Голенищев<ская> кол<лекция> приобреталась государством (а не государем, как они думают) и передана нашему Музею, кот<орый> является Университ<етским>, следоват<ельно> обслуживаю<щим> студентов и курсисток, а также и широкие круги публики, кот<орым> также и Вы и я читаем лекции и даем объяснения. Десятки тысяч народа получают эти объяснения и объяснения специальные, поскольку они давались Вами и мной, как Вашей ученицей. За то недолгое время, кот<орое> открыт наш Музей Вы такую массу сделали в области научных изысканий, массу прочитали лекций, давали объяснения, предоставляли всем интересующимся заниматься, пользуясь Вашими советами, Вы подготовили меня на Голенищ<евскую> кол<лекцию>, теперь же я Вам подготовляю ряд молодых людей, будущих специалистов египтологов – и вдруг все это взмахом пера разрушить – все это В<ладимир> К<онстантинович> очень просит Вас сказать Луначарскому – в той форме, в какой Вы найдете нужным. Затем, что кол<лекцию>, которую Вы сами всю принимали и уставляли никоим образом нельзя тронуть без Вас – а Вы же скоро приехать в Москву не можете, Лунач<арский>. наверное знает о Вашем выборе в Академию и не сможет не считаться с Вами. Мы возлагаем большие надежды на Ваши переговоры – необходимо это сразу пресечь – в Москве мы тоже будем действовать, я постараюсь попасть к Покровскому, затем декан обо всем этом доложит факультету. Председ<атель> Вост<очной> Ком<иссии> Муратов, члены: Викентьев, Шилейко, Виппер (молодой), Иванов, блестящий состав. Председ<атель> же всей кол<легии> по делам искус<ства> Троцкая и Грабарь. С. В. Шер<винскому> Муратов сегодня утром дал прочитать протокол заседания, бумага еще нами не получена, наверное, завтра или послезавтра пришлют. Чтобы спасти нашу кол<лекцию>, чтобы спасти наш Музей, надо действовать как можно скорее, так как они страшно торопятся и действуют вовсю. Необходимо все это моментально остановить, пресечь в самом корне и заблокироваться всяко возможно.
Весь их план настолько абсурден, настолько не применимый в жизни, настолько не научен и юридически не прав (наша кол<лекция> не подлеж<ит> отчуждению как соб<ственность> государства), что хочется думать, что все это должно провалиться, все же я страшно взволнована и нахожусь в крайне напряженном состоянии. Завтра опять напишу.
Как мне не неприятно сообщать Вам такие кош<марные> известия, но знаю, что Вы все сделаете, чтобы спасти египетскую кол<лекцию>.
Всего, всего лучшего. Пишу Вам <неразборчиво> С искрен<ним> уважением, Т. Бороздина.
P. S. Да, еще позабыла Вам сообщить, что после Вас был Муратов, кот<орый> осматривал светло-запасн<ой> зал, намечая его местом хранения азиатских вещей, а памятн<ики> клас<сического> востока предполагал передать нашему Музею. И после такого решения предпринимает совершенно противоположное. Не к нам присоединить, а принять у нас даже не кол<лекцию>, а полный восточн<ый> Музей и присоед<инить> его к двум, трем предметам, котор<ые> у них еще будут (из Строгановского училища). Причем Муратов все время ссылается, что в сущности это не они так решили, а Викентьев и Шилейко. Муратов произвел на нас неприятное, неискреннее впечатление.
Созидать восточный музей не обращаясь к специалистам, т. е. к Вам, а орудуют <неразборчиво>, чтобы устроить свои делишки. Господи, как все это мерзко. Хочется думать, что Луначар<ский> должен понять, что создавать восточный музей не так просто и что это сделать может только специалист. Чем хуже положение, тем упорнее надо с ним бороться» [269].
Похоже, Бороздина смогла вмешаться и опрокинуть эти планы, поговорив с М. Н. Покровским, заместителем наркома просвещения Луначарского, о чем она сообщает Тураеву уже на следующий день [270].
В постскриптуме письма речь идет о собрании египетских и коптских древностей из упраздненного Художественного промышленного музея при Строгановском Училище (конечно, это не «два-три предмета», а гораздо больше, но по значимости оно несопоставимо с коллекцией Голенищева). Осенью 1918 года как раз решался вопрос, куда переместить эти памятники – в МИИ или во вновь образуемый МИКВ.
21 октября в Главнауке [271] на заседании Комиссии музеев восточного искусства (председатель П. П. Муратов, сотрудники