Звуки доходили приглушённо, как через толстый слой ваты или воды — монотонное попискивание медицинского оборудования, отсчитывающего удары моего сердца, шипение систем жизнеобеспечения, закачивающих в капсулу очищенный воздух и регенерирующие наниты, чьи-то далёкие голоса, искажённые расстоянием и моим полубессознательным состоянием.
Сконцентрировался на звуках, пытаясь зацепиться за них, использовать как канат, чтобы вытянуть себя из этой липкой темноты забытья.
Узнал голос Ланы, она что-то говорила быстро, напряжённо, явно отдавая распоряжения. В её интонациях читалась профессиональная сосредоточенность флотского медика, который видел слишком много смертей, чтобы позволить ещё одной случиться на её смене. Потом голос Милы, тихий, дрожащий. Она плакала. Её плач был тихим, приглушённым, словно она пыталась сдержаться и не получалось.
Попытался пошевелить пальцами — получилось. Слабо, едва заметно, словно пытался сдвинуть гору одним усилием воли, но получилось. Это уже что-то. Это означало, что нервная система не повреждена критически, что связь между мозгом и телом ещё существует.
— Алекс! — голос Милы стал громче, ближе, в нём прорвалась надежда, смешанная с отчаянием. — Алекс, ты меня слышишь? Пожалуйста, скажи, что слышишь!
Попробовал что-то ответить, сформировать хоть какой-то звук, но из горла вырвался только надтреснутый хрип, напоминающий скрежет ржавых петель. Во рту пересохло так, будто я месяц провёл в пустыне без единой капли воды.
— Не пытайся говорить, — голос Ланы, чёткий, властный, не терпящий возражений. Её руки, прохладные и уверенные, осторожно касались моего лица, скользили по вискам, проверяли пульс на сонной артерии, оценивали температуру кожи. — Ты всё ещё подключён к системам жизнеобеспечения. Дыши ровно. Не напрягайся. Каждое усилие сейчас отнимает у тебя силы, которые нужны для восстановления.
Я послушался, сосредоточился на дыхании. Вдох — медленный, глубокий, ощущая, как воздух заполняет лёгкие. Выдох — ещё медленнее, выпуская из себя напряжение. Вдох-выдох. Вдох-выдох.
Наконец, веки поддались моему упорству, и я смог открыть глаза. Сначала всё плыло размытыми пятнами света, и тени, цвета перетекали один в другой, отказываясь принимать чёткие формы. Я заморгал, пытаясь сфокусировать зрение, и постепенно, мучительно медленно, картинка начала проясняться.
Белый потолок со встроенными панелями освещения, излучающими мягкий, рассеянный свет, не режущий глаза. Знакомый дизайн, типичный для имперских военных объектов — функциональный, безликий, стерильный. Похожий на потолок в камере СБ, но судя по специфическому запаху лекарств от работающего медицинского оборудования, это был медблок службы безопасности.
Повернул голову — острая боль пронзила шею, будто кто-то вонзил в позвоночник раскалённую иглу, но я проигнорировал её, стиснув зубы. Боль — это хорошо. Боль означала, что нервные окончания работают, что я жив, что я чувствую. Сразу стало лучше.
Мила сидела рядом на складном стуле, придвинутом вплотную к реанимационной капсуле. Она держала мою руку обеими ладонями, прижимая к своей щеке. Глаза красные, опухшие от слёз, лицо бледное, почти прозрачное, с синеватыми тенями под глазами, волосы растрёпаны, выбившиеся пряди падали на лоб. Она не спала, это было очевидно. Сколько? Сутки? Двое? Больше?
— Привет, — выдохнул я хрипло, пытаясь улыбнуться.
Её лицо исказилось, губы задрожали, и новая волна слёз покатилась по щекам.
— Идиот, — прошептала она сквозь слёзы и улыбнулась. — Ты идиот, Алекс. Кретин. Как ты мог… как ты посмел…
Слова захлёбывались рыданиями. Я слабо сжал её руку, насколько позволяли силы.
Рядом с ней стояла Лера, опершись плечом о стену. Она выглядела не лучше Милы — те же тени под глазами, та же усталость в каждом движении. Но её лицо оставалось невозмутимым, только глаза выдавали внутреннее напряжение.
— Ты нас напугал, — сказала Лера тихо, и это простое признание от неё значило больше, чем любые слёзы. Лера не из тех, кто признаётся в страхе.
— Сколько? — выдавил я хрипло, глядя на Лану.
— Почти три недели, — ответила Лана, склонившись над панелью управления реанимационной капсулы. Её пальцы быстро и уверенно скользили по светящимся символам, корректируя параметры. — Ты две недели находился в критическом состоянии. Мы тебя трижды теряли.
Она подняла голову, и я увидел в её глазах то, что она обычно так тщательно скрывала — страх.
— Трижды, Алекс, — повторила она, и её голос слегка дрогнул. — В первый раз — когда тебя только привезли. Сердце остановилось прямо в шлюзовой камере. Дефибрилляция, прямой массаж сердца, вся команда реаниматоров, работа над тобой. Поверь, с огромным трудом тебя вернули.
Она замолчала, вернулась к панели, но я видел, как напряглись её плечи.
— Во второй раз — через восемь часов после начала регенерации. Твой организм начал отторгать нанороботов. Иммунная система сошла с ума, начала атаковать собственные клетки. Мне пришлось вкачать в тебя ударную дозу иммуносупрессоров и перепрограммировать всю колонию наноботов на лету.
Честно говоря, мне это ничего не говорило, но я понимал, что она со мной намаялась.
Лана развернулась ко мне, и в её взгляде я увидел затаённую злость.
— А в третий раз, — её голос стал тише, но жёстче, — в третий раз я уже думала, что всё, конец. Полный отказ печени и почек, начало некроза тканей, мозговая активность упала до критического минимума. — Она шагнула ближе, склонилась над капсулой, заглядывая мне в глаза. — Я стояла над тобой с дефибриллятором и понимала, что если это не сработает, то всё. Больше я ничего не смогу сделать. Абсолютно ничего. Но ты, упрямый засранец, снова вернулся.
В её голосе проскочила такая смесь облегчения, злости и усталости, что я невольно поморщился.
— Привычка, — попытался я улыбнуться, но получилась жалкая кривая гримаса, больше похожая на оскал. — Не могу разочаровать вас.
— Нас, — фыркнула Лана, но я заметил, как дрогнули уголки её губ. — Ты о нас вообще думал, когда лез под огонь?
— Думал, — признался я. — Думал, что если не я, то вы. А это было неприемлемо. — Да и выбора у меня не было.
— Ты мне лучше скажи, кто тебя надоумил так использовать боевые коктейли, да ещё в таком диком количестве. Это они тебя чуть не убили.
— А у меня выбора не было. Или так, или Тени прикончили бы меня. Выбор был небольшим. И я выбрал умереть сражаясь.
Мила сжала мою руку сильнее, до боли. Слёзы снова потекли по её щекам, оставляя мокрые дорожки.
— Не смей больше так делать, — прошептала она, и в её голосе звучала такая боль, что сердце сжалось. — Не смей, слышишь? Я не переживу это ещё раз. Не смогу. У меня не хватит сил смотреть, как ты умираешь на моих глазах.
— Постараюсь, — пообещал я, зная, что это обещание, которое я, возможно, не смогу сдержать.
Но постараюсь,