«Принял»
— М-м!
Половину тела Анафемы свело, но он практически не издал звука, а лишь громко выдохнул, размял плечо и выпрямился после спазма, всё так же нагло смотря на меня.
Честно скажу — выглядело круто. Будто тело свело у него именно машинально, тогда как сам он на боль плевать хотел! Впрочем, больно ему явно было — иначе бы не мычал.
Но тем не менее, он снова улыбается! И что-то в его улыбке явно поменялось.
— Ну что, теперь более сговорчивый? Дед, ты либо из ума выжил, либо реально не догоняешь, — вздыхаю я, — Ты впервые за своё тёмное существование — не в позиции сильного. Ты — назойливая муха, которой Я позволяю жить. И очень прошу это учитывать, — смотрю туда, где должны быть его глаза, — Я — не то мясо, которым ты завтракал. Я — такой же хищник, который уже сомкнул пасть вокруг твоей шеи. Одно неверное движение — и я перекусываю. Понятно?
Анафема медленно наклонил голову, будто рассматривая меня с другого угла. Я так и не видел его глаз, но он явно смотрит мне в лицо, явно продолжая делать какие-то свои выводы.
— Интересно, — сказал он.
— Что тебе интересно?..
— У тебя хоть хватает яиц меня не бояться, — он выпрямил голову, — Уже больше, чем у всех твоих предков вместе взятых. Твой папаша и слова сказать против боялся — мало ли я убью его прелестного сыночка ещё в утробе.
— Ага, спасибо.
— О-о, не за что. Не переживай, в ответ на свою боль я клянусь, как только верну тело — на твоих же глазах я четвертую столько детей, сколько ты не видел за всю свою жизнь. Чтобы ты ты… м-м… «не втыкал», — улыбается он снова.
— Вот поэтому теперь точно не вернёшь… — бормочу.
«Пользователь, Анафема пытается подать вам образы мёртвых людей. Я заблокировал. Показать?»
«Зачем?.. Не надо…»
Уважаю. Ещё больше уважаю! Отца, конечно же.
Он каждый день жил вот с этим чудищем в голове, и не сошёл с ума. Ради нас с мамой, а теперь и ради Артурки. Вот с этим вот. Чуваком, который за подзатыльник поклялся вырезать всех детей на планете.
Мой отец — показатель, каким должен быть мужчина. Просто камень. Просто гига-чад сигма. Вот к чему я буду стремиться!
Впрочем, не забываем, что я мамин злобный гремлин.
И не забываем, что главным хищником на Земле… всегда был я.
«Рой, ещё раз дайка ему пи*ды. Пусть не расслабляется»
— Мхм!
И существо, которого боялись ВСЕ поколения нашей семьи, которое вписано в учебники истории как жестокий кровавый бог, который планирует вырезать детей просто ради удовольствия…
Сгибается как сучка от одного моего желания.
Я чувствую власть. Чувствую доминацию. Чувствую силу.
— Гандоны — должны страдать, — прорычал я, — И мне плевать, что ты основатель всего моего рода. Если ты выродок — я заставлю тебя сгибаться от боли. Особенно за оскорбление моей любимой семьи!
Я очень довольно и садистки скалюсь. И… к своему ужасу, я вижу точно такую же садистскую, довольную, и чем-то гордую улыбку под балахоном. И вот моя тут же пропадает.
Будто я невольно увидел себя. На миг.
— Знаешь… я не прав. Да. Кажется, я мог ошибиться, — прошептал предок, делая шаг ко мне, — Мы ведь не такие уже и разные. Ты точно не твой отец. Твой отец… боялся тьмы внутри него. Но ты… о-о, так ты и правда Зверь с личиной человека. Тёмная, мелкая, кровожадная тварь, — он очень довольно скалит зубы.
— Не правда.
— Вопрос времени, когда ты станешь таким же, — процедил Анафема, — Ты УЖЕ ближе ко мне, чем любой из жалких потомков. Вопрос времени, когда мы начнём сосуществовать как Ученик и Учитель. А «учитель всегда живёт в своём ученике» — знаешь такое?
— Ага, мечтай.
— О, я не мечтаю. Я знаю. Просто поверь… чудовища всегда видят друг друга издалека.
— …
— Моя вечность возьмёт своё. Только теперь в другом ключе — я дождусь, когда ты падёшь во тьму. Тогда будем веселиться вдвоём, — он не прекращал улыбаться.
Я внимательно посмотрел на предка. Да, ему было больно. И вряд ли он от этой боли кайфовал, как та же Мари. Нет. Моральное удовольствие ему приносила… наша схожесть.
Наверное, как прародитель целого рода, он был рад, что его безумное чудовищное наследие живо до сих пор.
Живо во мне.
Быть может… и этот дед будет мной гордиться? Но не за великие деяния, а наоборот, крайне стремные?
— Что-ж, раз уж мы «пожали руки», давай ещё раз. Как к тебе обращаться? — я всё же решил попытаться ещё раз, после демонстрации своих яиц.
— Никак. У меня нет имени. Оно стёрто. Его не помнят ни учебники, ни наследники, ни я сам. Анафема — единственное «имя».
— Это как?
— Возможно, ты не трус. Но ты явно бездарь.
У меня дёрнулся глаз.
Ну какой гандон…
— И это почему же?.., — вздыхаю я, устало усаживаясь в кресло, потому что, полагаю, это надолго, — Ты любитель поспешных выводов, да?
— Нет. Это результат наблюдений за столетия. Что ты, что все вокруг — позорные бездари.
Он говорил так уверенно, чтобы казалось, будто это может быть правдой. Причём если с ярлыком «трус» он очень хотел меня довести, то тут он реально будто просто констатирует факт.
Ну и как показала практика с девочками, порой молчание — лучший метод продолжить разговор.
Ну вот я и молчал. Слушал. А старая плесень видать и рада присесть на уши.
— Я поражён. Невероятно поражён, до чего же… будущие поколения стали жалкими! До чего же обнищала магия, до чего же вы все стали бесталанны и никчёмны! — его шепот превращался в более нормальный голос, — Выискиваете крохи оставшихся знаний, когда мы их СОЗДАВАЛИ. И ты, держа в руках «бомбу», думаешь, что это лишь тяжёлый камень! В твоих руках сила сожрать феномен, а ты удивляешься, что можно стереть какое-то жалкое имя? — хмыкает Анафема, — Позорная трата потенциала.
— То есть… твоя имя сожрало Обжорство? — я пропустил поливание говном мимо ушей и зацепился за возможности, — Это же… ну мощно, нет?
— Говорю же — позор.
Я и это пропустил. Задумался.
Чёрт. Я знал, что Обжорство переваривает на уровне закона сохранения энергии. Сожрать Обжорству что либо — всё равно что сожрать полное ядро. Ты как бы вырываешь кусок энергии из её круговорота. И если так задуматься…
Твою мать… стоп. Это жуткая мысль. Но…
— Да-а-а… всё