Женщины тяжело поднялись, отряхнулись от кирпичной пыли и молча разошлись по своим участкам. Каждая унесла с собой свои воспоминания, свою боль, которую не с кем было разделить.
Я подождал, пока они отошли подальше, и только тогда вышел из своего укрытия за углом полуразрушенной стены. Сердце щемило от услышанного. Эти простые женщины, их немудрёные рассказы задели что-то глубоко внутри меня. Я и сам прошёл через ад этой войны, сам видел смерть и страдания. Но почему-то именно эта история о портянках, отданных незнакомой женщине с грудным ребёнком, тронула меня до глубины души.
Вечером, как раз когда начало темнеть и над руинами города зажглись первые звёзды, из области приехал Чуянов. Алексей Семёнович выглядел усталым: мешки под глазами, глубокие складки у рта, небритые щёки. Видно было, что он не мало спал несколько ночей, мотаясь по разрушенной области, решая бесчисленные проблемы. Но глаза смотрели цепко и внимательно, не упуская ни одной детали.
Когда мы с Андреевым остались с Чуяновым наедине, я рассказал об услышанном разговоре. Говорил подробно, стараясь ничего не упустить, воспроизводя даже интонации тех женщин.
Чуянов слушал молча, не перебивая. Изредка отхлёбывал чай из жестяной кружки, обжигая губы. Лицо его оставалось непроницаемым, только желваки иногда перекатывались на скулах.
Когда я закончил, Алексей Семёнович поставил кружку на стол и исподлобья выстрелил в меня пронзительным взглядом. Его глаза в этот момент словно просвечивали меня насквозь, как рентгеном.
— Ты ведь в тринадцатой гвардейской воевал? — спросил он негромко, почти задумчиво.
— Так точно, — ответил я, невольно выпрямляясь на стуле. — Одно время даже в одном полку с ними служил, с этими бойцами из дома Павлова. С Иваном Афанасьевым был знаком лично. Хороший командир, толковый, из тех, за кем люди в огонь и в воду идут без раздумий. Он своих бойцов берёг, но и задачу всегда выполнял. Редкое сочетание. А Павлова с Ворониным, наверное, тоже где-то видел, мог пересекаться. Но там, знаете, как-то люди иногда забывали представляться. Не до церемоний было, когда каждую минуту смерть рядом ходит.
Чуянов медленно кивнул, понимая. Он, будучи членом Военного совета фронта знал, что такое передовая, как выглядит война не в газетных статьях, а в реальности.
— И твоё мнение: достойны они Героев? — спросил он напрямую, без обиняков.
— Конечно достойны, — ответил я без колебаний. — Какие тут могут быть сомнения? Пятьдесят восемь дней держали один дом против целой армии. Один дом! С нашей дивизии вообще народ мало наград получил, это правда. Это сейчас, как я слышал, наладили более-менее. Штабы работают, представления проходят, документы оформляют как положено. А тогда, когда оборонялись, не очень-то с этим было. Некогда писать наградные листы, когда каждый день отбиваешь по десять атак и не знаешь, доживёшь ли до вечера.
— По тебе не скажешь, — ухмыльнулся Чуянов, кивнув на мою грудь, где поблёскивала Золотая Звезда и ленточки орденов.
— Так я везунчиком оказался, — я невольно улыбнулся, хотя в этой улыбке было больше горечи, чем радости. — То Жуков меня приметил во время контратаки. Кто же знал, что сам командующим фронтом на наблюдательном пункте дивизии находился и в бинокль смотрел, как мы от безысходности поднялись в штыковую. У нас такая задница была, что всё равно помирать, если бы немцы ещё раз пошли. Патроны на исходе, гранат нет, подкрепления не ожидается. Вот наш ротный и решил, что лучше красиво в контратаке умереть, чем как крысам в окопах сидеть и ждать, пока добьют. Немцы не ожидали, откатились назад, а к нам как раз подкрепление подошло. На Дону мне командарм лично боевую задачу ставил, тоже заметил почему-то. А почему и как Героя дали, убей, сам до конца не понимаю.
— Что, считаешь, не заслужил? — Чуянов скривился в иронической усмешке, но глаза его оставались серьёзными.
— Почему не заслужил? — я тоже ухмыльнулся. — Я считаю, что нам всем, кто тогда был, за одно десантирование с катеров посреди ночи под огнём противника надо было автоматически Золотые Звёзды давать. Просто по списку, без разбора. Кто доплыл до берега и вылез живой и ли не очень, но в атаку поднялся, уже Герой. Потому что это было… словами не описать, товарищ секретарь. Волга горит, вокруг трассеры, снаряды рвутся, катера тонут один за другим. И надо прыгать в эту чёрную воду и плыть к берегу, который весь в огне. А потом ещё подниматься по склону под пулемётами.
Чуянов помолчал, глядя в окно.
— Понятно, — сказал он наконец. — Спасибо, что рассказал.
На этом наш разговор закончился. Чуянов встал, пожал мне руку и я ушел.
Я был уверен, что Виктор Семёнович сразу же доложил Чуянову и об истории с семьёй Гануса, и о мальчике Толике. Партийная дисциплина обязывала его это сделать, и он не мог поступить иначе, даже если бы захотел. А комиссар Воронин, несомненно, сообщил и о том, что я намерен обратиться к товарищу Сталину. Он по-прежнему оставался членом Сталинградского комитета обороны и по-другому поступить не мог. Так же как не мог не доложить своему непосредственному начальнику, наркому внутренних дел Берии.
И опытный аппаратчик, а Чуянов таковым, без сомнения, являлся, не мог не почувствовать в этой ситуации опасность. У него вроде бы всё начало налаживаться. Он снова почти на коне, положение укрепляется, из Москвы приходят ободряющие сигналы. И вдруг такое.
Вероятность прокола была велика. Берия обязательно доложит Сталину, потому что дело касается Сталинграда. А его решение может оказаться самым неожиданным. От простого кивка головой, означающего «спасибо за информацию, принято к сведению», до сухого распоряжения «разобраться и доложить». А результат любого разбирательства мог оказаться для Чуянова печальным.
Он был членом Военного Совета Донского фронта до пятнадцатого февраля 1943 года, а рассмотрение представлений к Золотым Звёздам входило тогда в его обязанности. И что там выяснится при проверке — неизвестно. Безобразий с награждениями в то время хватало, а тут ещё и тёмная история с одиннадцатилетним мальчиком и вопиющее безобразие с семьёй погибшего фронтовика. Пусть даже и немецкой национальности, хотя в этом я сильно сомневался. Фамилия Ганус не обязательно немецкая.
А на носу были прямые контакты с руководителями союзных держав. Готовилась Московская конференция министров иностранных дел, её чтобы не забивать мозги называли именно так. Англо-американские корреспонденты редко, но уже появлялись