Вера Александровна внезапно уехала вместе с Анной Васильевной куда-то в область инспектировать условия проживания воспитанников в специальных ремесленных училищах. Эта командировка свалилась как снег на голову: ещё утром в пятницу никто и не подозревал о ней, а к полудню обе женщины уже собирали вещи. Леночка с мужем неожиданно остались в госпитале ещё на какое-то внеплановое суточное дежурство. Кто-то из хирургов заболел, и молодым врачам пришлось подменять коллегу. В итоге мы с Машей оказались одни с вечера пятницы почти до утра понедельника первого ноября.
Это были настоящие «медовые» выходные! На толкучке мы заранее купили мясо и овощи, запаслись сахаром и заваркой. Последние деньги из моих запасов ушли на покупку десятка яиц и хорошего хлеба, который тоже можно найти на толкучке, если знать, к кому подойти и в какое время.
Не знаю, где берут люди муку, но двое мужиков-инвалидов дважды в неделю продают неплохой ржаной хлеб собственной выпечки. Один из них потерял ногу, второй вернулся с фронта после тяжёлой контузии. Их проверяло НКВД, и никакого криминала не нашло. Мука у них оказалась честно заработанная: один из братьев устроился работать на мельницу и там была натуроплата.
Я решил при первой возможности заняться организацией настоящего колхозного рынка. Другого названия в реалиях нынешнего сорок третьего года быть не могло. Требовалось создать условия, чтобы граждане, которые честным трудом производят излишки продуктов, могли их продавать без опаски. Понятное дело, что это капля в море. Возможно, большая часть продаваемого на толкучке просто ворованное. Но, несмотря на военные трудности, есть частники, у которых можно купить честно выращенные ими овощи, мясо выкормленных на траве, картошке и тыквах домашних животных и прочее.
В этом отношении надо в пояс поклониться товарищу Чуянову. Алексей Семёнович создаёт этим пока ещё немногочисленным частникам режим «наибольшего благоприятствования», в первую очередь защищая их от произвола местных властей и органов. Дай этим чиновникам волю, они в одночасье всё выгребут подчистую, не задумываясь о последствиях.
Вариант воспользоваться служебным положением и попросить себе лично белого хлеба из бакинской муки и сухофруктов я немедленно отверг. Так же поступил и с мыслью взять себе бутылку азербайджанского коньяка. Не потому, что кто-то мог узнать или осудить. Просто это было бы неправильно. Я чувствовал это всем своим существом.
У нас, правда, ещё осталась одна бутылка вина, подаренного Николаем Козловым, но мы решили, что наши «медовые» дни пройдут без этого. У Маши было очень подходящее время для зачатия ребёнка, и мы решили это дело не откладывать. Война войной, а жизнь должна продолжаться. Мы оба понимали это без слов.
Так что тридцатое и тридцать первое октября стали для нас настоящими праздниками любви. Мы почти не выходили из комнаты, разговаривали часами, строили планы на будущее. Маша рассказывала о своём детстве, о родителях, о том, как мечтала стать врачом. Я слушал её, затаив дыхание, и понимал, что люблю эту женщину больше жизни.
Но всё хорошее имеет свойство заканчиваться. В частности, сделанных запасов продуктов как раз хватило до утра первого ноября.
Мы дружно встали в шесть утра и сделали это очень вовремя. В половине седьмого из командировки вернулась Вера Александровна, страшно уставшая, но очень довольная результатами поездки. Под глазами у неё залегли тёмные круги, однако взгляд её светился удовлетворением. Мы как раз из последних остатков былой двухдневной роскоши готовили завтрак и собирались садиться за стол. На сковороде шкворчала яичница с остатками мяса, а чайник уже закипал на плите.
Вера Александровна с дороги направилась в ванную, пообещав немедленно рассказать о своей поездке. У нас ещё оставалось достаточно времени до начала рабочего дня: мой с Машей трудовой день должен был начаться только в восемь.
Но стоило нам только сесть за стол, как неожиданно резко и громко зазвонил телефон. Я интуитивно посмотрел на часы и про себя отметил: «Ровно семь десять».
Больше двух суток это чудо цивилизации, к моему удивлению, молчало. Выдержав короткую паузу, я поднял трубку, будучи на все сто процентов уверенным, что это звонок из горкома. И не ошибся.
— Хабаров слушает, — представился я, стараясь придать голосу официальную нотку.
— Здравствуйте, Георгий Васильевич! — услышал я радостный голос Марфы Петровны. В трубке слышались какие-то посторонние голоса, шорохи бумаг. — Извините, что беспокою вас раньше времени, но у меня, простите, уже нет сил ждать.
— А что такое у нас случилось, Марфа Петровна? — удивлённо спросил я, чувствуя, как внутри нарастает тревожное предчувствие.
— Ночью из Москвы доставили срочную почту. Сегодня начнут публикацию огромных указов о награждениях. Алексей Семёнович получил орден Ленина, Виктор Семёнович и вы — ордена Трудового Красного Знамени, а ещё пятеро человек стали Героями Советского Союза.
Последние слова Марфа Петровна произнесла каким-то странно изменившимся голосом. В нём появились нотки, которых я раньше не слышал, что-то среднее между восторгом и сдерживаемыми слезами.
У меня всё похолодело внутри. Пятеро. Неужели Ганусу тоже посмертно? Но кто пятый? Я судорожно перебирал в памяти всех, кого мог вспомнить.
— Афанасьев, Воронов, Павлов, Ганус, — начал я перечислять, загибая пальцы. — Но кто пятый? Марфа Петровна, не томите!
Моё требование прозвучало очень громко. Маша даже вздрогнула от испуга. Марфа Петровна неожиданно всхлипнула и сквозь слёзы негромко произнесла:
— Пятый… ваш мальчик Толя.
Услышанное было столь неожиданным, что у меня стали ватными ноги. Я тут же опустился на стул, чтобы не упасть. Рука с телефонной трубкой дрожала. Это просто невероятно, чтобы быть правдой. Одиннадцатилетнему мальчику присвоено звание Героя Советского Союза! Такого ещё никогда не было в истории.
На какое-то время я куда-то улетел. Перед глазами поплыли какие-то цветные пятна, звуки отдалились. И только испуганный голос Марфы Петровны вернул меня к реальности.
— Алло, алло! Георгий Васильевич! Алло!
Я тряхнул головой, отгоняя наваждение, и ответил осипшим голосом:
— Марфа Петровна, со мной всё в порядке. Как только придёт машина, я немедленно приеду.
Маша с Верой Александровной слышали весь разговор и почему-то испуганно смотрели на меня. Лица у обеих побледнели. Первой пришла в себя Маша. Она бросилась ко мне на шею, едва не опрокинув стул.
— Гошенька, родной мой, поздравляю! — она крепко обняла меня, и я почувствовал, как на мою щёку капают её слёзы.
Вера Александровна была намного сдержаннее. Она удивлённо покачала головой, поправила выбившуюся из причёски прядь и только сказала:
— Удивительное