Двадцатого октября в Баку мы отправили партию запчастей, и они досрочно прислали нам ноябрьскую партию. В ней был подарок, почти двести килограммов леденцов на палочках. Четыре леденца мы взяли с собой, предвидя подобную встречу.
Я достал один, быстро снял с него бумажную упаковку и протянул малышу. Он моментально сообразил, что это такое, и крепко схватил лакомство. Глаза его расширились от удивления и радости. Остальные три леденца я отдал старшим детям.
Когда мы вышли из палаты Ганусов, я увидел слёзы в глазах Виктора Семёновича. Он отвернулся и молча кулаком смахнул их. Несколько секунд мы стояли в коридоре, не говоря ни слова. Потом Виктор Семёнович тяжело вздохнул и двинулся к выходу.
Перед поездкой в Камышин мы позвонили туда, и в итоге не поехали. У мальчика Толи был курс лечебного сна, и он круглыми сутками спал. Врач, с которым разговаривал Виктор Семёнович, заверил его, что мальчик скоро поправится. Его состояние начало улучшаться. Организм молодой, крепкий, и надежда на полное выздоровление была вполне реальной.
Глава 10
Четвёртого декабря 1943 года, станция Сталинград-1. На платформе возле здания разрушенного вокзала выстроилась депутация руководителей области и города. Морозный воздух обжигал лица, но никто не шевелился. Все ждали.
Немного впереди остальных стоял Алексей Семёнович Чуянов, первый секретарь Сталинградского обкома и горкома ВКП(б). Его лицо было сосредоточенным и торжественным одновременно. Справа и немного сзади располагались все остальные члены делегации. Первыми в ряду стояли члены Сталинградского городского комитета обороны: Иван Фёдорович Зименков, председатель Сталинградского облисполкома, и комиссар государственной безопасности третьего ранга Александр Иванович Воронин.
Четвёртым членом Сталинградского комитета был военный комендант Кобызев. Однако сейчас комендантом являлся другой военный, а судьбу Кобызева я, к своему стыду, не знал и даже не интересовался ею. Он в состав Сталинградского комитета обороны уже не входил и сейчас его здесь не было. После передислокации штаба округа военный комендант города стал местным старшим армейским начальником, и у него сейчас столько хлопот, что не позавидуешь. Ещё не был закончен вывод всех частей бывшего Донского фронта, и комендант день и ночь мотался по огромной области, занимаясь по сути чужим делом. Но приказ есть приказ, и его следовало выполнять. Люди не железные, а в конце ноября резко похолодало. Полковник где-то простыл и сейчас лежал в госпитале с пневмонией. Врачи обещали, что поставят его на ноги недели через две, но пока за него отдувались подчинённые.
Сзади Воронина стоял его заместитель полковник Геннадий Яковлевич Ганин и комиссар государственной безопасности третьего ранга Василий Степанович Прошин, начальник областного управления НКВД. Единый наркомат был разделён уже несколько месяцев, но у нас пока во многих вопросах это не произошло. Воронин, по должности являвшийся начальником областного управления НКГБ, по-прежнему возглавлял и управление НКВД.
Причина была самой банальной: сталинградская разруха. У этих ведомств существовала не только общая проблема с разрушенным жильём, но и ещё более острая другая: катастрофическая нехватка служебных помещений. И если сейчас начать реальное разделение управлений, то одно из них просто перестало бы функционировать. Не где разместить людей и огромная проблема с хранением документов.
Весной обе жилищные проблемы сталинградских силовиков будут решены. Мне нравился этот термин, который появился в моей голове с подселением туда Сергея Михайловича. Восстановление дома и здания будущего областного управления НКВД шло полным ходом. К моей огромной радости я к этому был непричастен. Они делали это своими силами и относительно небольшим контингентом пленных. Работа кипела днём и ночью.
Правее Воронина стояли все остальные руководители области и города. Литерный поезд на пути из Москвы в Баку во время следования советской делегации на Тегеранскую конференцию двадцать пятого ноября на двадцать минут останавливался в Сталинграде для заправки водой. Товарищ Сталин вышел тогда из вагона, и ему были представлены все местные руководители. Стояли мы, строго соблюдая субординацию.
Тогда первым после Воронина стоял Василий Тимофеевич Прохватилов, второй секретарь Сталинградского обкома ВКП(б), и лишь потом товарищ Виктор Семёнович Андреев, второй секретарь горкома. Я был почти в самом конце вместе с Василием Михайловичем Воевудским, начальником Сталинградской железной дороги. Место моё было скромным, что соответствовало должности.
Увидев, что за Ворониным стоит не Андреев, товарищ Сталин просто удивился. Это было хорошо видно по его реакции: он чуть приподнял бровь и слегка наклонил голову. Но когда рядом с Виктором Семёновичем не оказалось меня, он повернулся к Чуянову и с раздражением в голосе спросил:
— Где Хабаров?
Я тотчас же подошёл и представился, вытянувшись по стойке смирно. Товарищ Сталин кивнул и показал рукой на место рядом с Виктором Семёновичем. Его жест был коротким, но совершенно понятным.
Товарищ Сталин был в военной форме, с маршальскими погонами на шинели. Обойдя строй сталинградского начальства, он развернулся и пошёл к входу с вокзала на площадь. Он шёл, не оглядываясь, быстрым, но удивительно ровным шагом. Правая рука была заложена за борт шинели. Создавалось такое впечатление, что он изо дня в день проходил здесь и всё хорошо знал, хотя это было совершенно невозможно. За ним шли Молотов и Ворошилов, держась на почтительном расстоянии. Чуянов тотчас же отстал, не решаясь идти вровень с членами Политбюро.
Пройдя перрон до ворот, Сталин остановился у входа с вокзала на площадь. Вокруг были одни развалины, которые успешно разбирались. Знаменитый фонтан «Бармалей», или «Крокодил», как его ещё называли, мы решили восстановить. К майским праздникам работы будут закончены. Скульптуры уже отливались заново, и мастера обещали успеть к сроку.
Но было видно, что Сталин смотрит не на него, а на разрушенный город и каким-то чудом уцелевшую полукруглую колоннаду углового дома. Эта колоннада стояла среди руин как памятник довоенному Сталинграду, как немой укор и одновременно как символ надежды.
Простояв так несколько минут в полной тишине, товарищ Сталин медленно покачал головой. Затем он повернулся и что-то негромко сказал сопровождающим. Слов я не расслышал, но выражение его лица было задумчивым и печальным. Он направился назад, к поезду. Я обратил внимание, что он был взволнован, однако его шаг остался таким же ровным, быстрым и спокойным. И правая рука так же была заложена за борт шинели. Самообладание этого человека было поразительным.
После октябрьских праздников, хорошо зная, что скоро последует, я предложил ускорить уже начавшиеся восстановительные работы. Движение было восстановлено еще весной, но