От Сталинграда до Москвы литерный поезд шёл без единой остановки, ни на минуту не замедляя хода, словно стремясь поскорее перенести своих пассажиров в стремительно наступающую новую историческую эпоху, которая началась в конце прошлой зимы с триумфальной советской победы на волжских берегах. Машинист, не отрываясь, следил за путевыми сигналами, понимая всю меру своей ответственности за драгоценный груз.
Стоящий на платформе и смотревший вслед медленно уползающему со станции литерному составу Георгий Хабаров понимал, но не мог до конца поверить в реальность того, что произошло. Морозный воздух обжигал лёгкие, но он не замечал холода, весь во власти нахлынувших мыслей и чувств. Товарищ Сталин не просто побывал в разрушенном городе, носящем его имя, но поставил оценку происходящему здесь. Эта оценка касалась почти года самоотверженного труда всех сталинградцев и его лично. В памяти всплывали отдельные фразы, жесты, внимательный прищур тёмных глаз вождя, когда тот осматривал стройплощадки и слушал доклады. Каждое слово, каждый взгляд теперь обретали особый, почти сакральный смысл.
* * *
На моё плечо легла чья-то рука, и, даже не оглядываясь, я знал, кто это. Конечно, Виктор Семёнович Андреев. Только он мог подойти и вот так, и не фамильярно, а по-отцовски сделать это. Его ладонь была тяжёлой и тёплой даже через сукно шинели.
— Ну что, Георгий Васильевич, есть понимание значения сказанных в твой и наш адрес слов товарища Сталина? — спросил он негромко, не отрывая взгляда от уже почти растворившегося в тумане поезда.
— Есть, Виктор Семёнович, — ответил я, помолчав. — Это не только оценка сделанного, но ещё в большей степени аванс. Огромный аванс, который нам предстоит отработать.
— Я тоже так думаю, — кивнул он, и морщины на его обветренном лице стали глубже. — Мы теперь как сапёры на минном поле, без права на ошибку. Один неверный шаг, и всё, чего достигли, пойдёт прахом.
Память Сергея Михайловича тут же активизировалась, и я сразу же вспомнил первое послевоенное десятилетие советской истории, которое в реальности было, пожалуй, даже более страшным, чем предвоенные десять лет. Победители в самой страшной войне, словно обезумевшие, устроили грызню за будущую власть, зачастую безжалостно уничтожая своих боевых товарищей. Ленинградское дело, дело врачей, борьба с космополитизмом, все эти кампании уносили жизни людей, которые ещё недавно плечом к плечу сражались с общим врагом. Не знаю как, но мне надо это каким-то образом предотвратить. Я хорошо понимал, что это был первый акт трагедии конца двадцатого века: краха Советского Союза. И для этого мне надо было быстрее делать партийную карьеру. К концу войны, то есть через полтора года, мой голос должен уже звучать в городе на семи холмах, которые будут названы через сорок с небольшим лет в энциклопедии «Москва».
Я несколько раз поймал оценивающий взгляд товарища Сталина, который был устремлён на Чуянова. В этом взгляде не было раздумий цезаря, куда направить большой палец: вниз или вверх. И это были не только размышления о том, в какое кресло переместить Алексея Семёновича, но в большей степени когда именно это сделать. Сталин смотрел на него так, как опытный шахматист смотрит на ценную фигуру, прикидывая, на какую клетку её поставить для решающей комбинации.
У меня почему-то возникла уверенность, что Чуянов из Сталинграда поедет в Минск. Вряд ли кто-нибудь мог сейчас сравниться с ним в накопленном опыте и умении руководить восстановлением разрушенных регионов. И не только восстановлением, но и одновременным созданием нового мощного потенциала будущего развития. Белоруссия лежала в руинах, там требовался человек с железной волей и организаторским талантом.
В истории, знакомой Сергею Михайловичу, новое мощное производство цемента союзного значения в Михайловке появилось только после окончания Великой Отечественной войны, так же как и первый специализированный крановый завод. А в нынешней реальности небольшой посёлок городского типа Сталинградской области уже стал промышленным центром областного значения. Его созданные всего за полгода с нуля цементный и кирпичный заводы уже полностью закрыли все потребности Сталинграда, и начались поставки цемента в другие области, в частности на Донбасс, на восстанавливающиеся угольные шахты. Эшелоны с цементом уходили каждую неделю, и это было настоящее чудо организации. И символично, что Михайловка первая в списке, где появятся панельные дома после Сталинграда.
В Урюпинске, уже можно было смело это говорить, началось производство новой, более мощной и современной модели башенного крана по сравнению с выпускавшимися до войны в очень ограниченных количествах. Местный завод заканчивал со всеми другими видами деятельности и к лету должен был стать первым в Союзе специализированным крановым производством. Инженеры работали над чертежами денно и нощно, рабочие осваивали новые технологии, и уже первые образцы проходили испытания на заводском дворе.
Заслуга успехов в Михайловке и Урюпинске принадлежала исключительно Алексею Семёновичу Чуянову, и я был уверен, что заслуженная награда найдёт своего героя очень скоро. Если его действительно переведут в Минск, то это станет его первым и полноценным шагом к республиканскому руководству. А оттуда открывался прямой путь в Москву.
Поэтому мне надо было резко активизироваться. Нечего заниматься жеванием одной носовой субстанции и тянуть до лета с получением высшего образования. По должности в горкоме партии я мог вмешиваться в любые дела в Сталинграде, чем следовало заняться немедленно, чтобы при смене руководства области бразды правления в городе естественно и плавно перешли ко мне. Нужно было расширять круг связей, укреплять позиции, выстраивать отношения с ключевыми фигурами.
Всё это начнёт воплощаться в жизнь завтра, а сейчас я чувствовал такую усталость, что у меня было только одно желание: спать. Но его осуществлению мешала небольшая неприятность, возникшая ещё на стройплощадке: боль в повреждённой ноге. Она опять начала гореть и болеть, мне становилось уже трудно просто стоять. Протез давил на культю, и каждое движение отзывалось острой пульсирующей болью.
Подошедшая Анна Николаевна всё поняла с одного взгляда, который она бросила на меня. Её проницательные глаза тотчас отметили и мою бледность, и капельки пота на лбу, несмотря на мороз, и то, как я невольно переносил вес на здоровую ногу.
— Виктор Семёнович, давайте-ка мы Георгия Васильевича отправим домой, — произнесла она решительно, не терпящим возражений тоном. — Он ведь уже с трудом стоит на ногах. Того и гляди свалится прямо здесь, на платформе.
Последние слова Анны Николаевны я слышал так, словно она отдалялась от меня. Звуки становились глуше, словно меня погружали в воду. В голове появился какой-то туман, густой и вязкий, затем началось