Очнулся я в мягкой и нежной постели, причём словно кто-то щёлкнул каким-то тумблером: раз, и я в полном сознании и сразу же начал анализировать ситуацию, ощупывая взглядом знакомую обстановку комнаты. За окном уже стемнело и я почему-то хорошо слышал потрескивание горящих дров в домашней печи.
Постель была мне знакомая, так же как и кровать, на которой я лежал. Это супружеское ложе, моё и жены, которую зовут Маша. Одеяло было ватным, тяжёлым, пахло чистотой и чуть-чуть лавандой от сухих цветов, которые Маша хранила между стопками белья в шкафу. И она тихо разговаривала с кем-то за полуоткрытой дверью, приглушая голос, чтобы не разбудить меня.
Я приподнялся в постели и рукой потрогал свою правую ногу. Отлично, хотя слово «отлично» в данной ситуации звучало странно. Но у меня точно не было правой ступни, протез был снят и стоял у кровати, а из-за двери доносился Машин голос. Она кому-то говорила, что, по её мнению, Гоше, то есть мне, будет лучше дома, а не в госпитале. Её голос был мягким, но настойчивым, таким, каким она разговаривала, когда была в чём-то абсолютно уверена. По её мнению, я просто устал и перенервничал из-за визита товарища Сталина.
Я облегчённо откинулся на подушку, чувствуя, как напряжение покидает мышцы. Страшного, которого я постоянно боялся, моего следующего переноса в другое тело в случае потери сознания не произошло. Я по-прежнему был Георгием Хабаровым, в нашем доме, рядом со своей женой. Поэтому можно было громко и радостно позвать её:
— Маша!
Мне показалось, что не успел смолкнуть звук моего голоса, как она оказалась у моей постели. Её лицо, обрамлённое выбившимися из-под косынки прядями волос, выражало одновременно тревогу и облегчение.
— Это кто там хочет меня упрятать в госпиталь? — как можно бодрее постарался сказать я в тот момент, когда в комнату, где я лежал, заходила Ксения Андреевна, жена Виктора Семёновича. Она несла в руках небольшой саквояж с медицинскими инструментами.
— Уже не хочу, — с улыбкой произнесла она, и морщинки вокруг её добрых глаз стали заметнее. — Но в остальном буду стоять на своём: вам, Георгий Васильевич, нужен как минимум недельный отдых. И никаких возражений.
Я, честно говоря, был совершенно не против. Пары дней пассивного отдыха, то есть сон, еда, снова сон, снова еда, вполне будет достаточно для почти полного физического восстановления. Организм молодой, крепкий, справится.
Я был уверен, что на эту неделю мне будет обеспечено усиленное и качественное питание. А потом пять дней потрачу на усиленную подготовку к экзаменам. Мне оставалась одна дисциплина третьего курса, и можно было смело приступать к заключительному четвёртому. Это будет великолепно, если ещё в этом году что-то удастся сдать за четвертый курс.
Лёжа в постели, я поднял обе руки в шутливом жесте капитуляции.
— Сдаюсь, Ксения Андреевна. Буду дисциплинированным и послушным пациентом, если оставите меня дома. Даже телефоном баловаться не буду, честное партийное.
Ксения Андреевна села у моей постели на стул, который Маша предусмотрительно придвинула, и сказала уже совершенно серьёзно, сняв с руки часы и положив их на тумбочку:
— Сначала я должна вас осмотреть, Георгий Васильевич. Давайте-ка без шуточек.
Большая часть времени осмотра ушла на мою повреждённую ногу. Ксения Андреевна долго и внимательно изучала культю, осторожно ощупывая её опытными пальцами, проверяя чувствительность и состояние кожи. Затем она занялась осмотром моей повреждённой грудной клетки, простукивая рёбра и прислушиваясь к звукам. Выслушивание лёгких заняло ещё несколько минут. Она прикладывала стетоскоп к разным точкам, просила дышать глубже, задерживать дыхание, кашлять. Её лицо при этом было сосредоточенным и непроницаемым.
— Повреждённую ногу, Георгий Васильевич, надо беречь и при первой же возможности снимать протез, — наконец заговорила она, убирая инструменты в саквояж. — Я назначу вам лекарственные ванны и объясню Маше как их делать. Хотя бы раз в два дня, а лучше через день. И никаких возражений, — она подняла руку, предупреждая мою попытку что-то сказать. — Всю зиму усиленное питание: хороший качественный хлеб, мясо, сливочное масло или сыр, кисломолочные продукты, шоколад и фрукты. О состоянии вашего здоровья я сегодня же должна доложить товарищу Чуянову, он лично интересовался.
— Ксения Андреевна, не сомневайтесь, я буду дисциплинированным пациентом и стану выполнять все ваши рекомендации, — произнёс я как можно убедительнее. — Слово коммуниста.
— Надеюсь, — Ксения Андреевна улыбнулась, но в её улыбке была строгость. — Вообще-то страшного ничего нет. Просто вы, при всей вашей силе духа, физически были ещё не вполне сформировавшимся организмом. И то, что выпало на вашу долю за полтора года войны, на самом деле чрезмерно: и физически, и морально. Такую нагрузку не каждый взрослый мужчина выдержит, а вы ведь, по сути, были еще мальчишка. Отдохните душой и телом. Маше для ухода за вами предоставят недельный отпуск, Виктор Семёнович уже распорядился. Через неделю будет врачебный консилиум, мы осмотрим вас комиссией из нескольких врачей и примем окончательное решение. Отдыхайте и выздоравливайте.
Вот так нежданно-негаданно у меня начался недельный отпуск, или правильнее сказать нахождение на больничном. Кормить меня сразу начали на убой, так что я даже пытался протестовать, но безуспешно. Почти сразу на помощь Маше пришли две Анны, Николаевна и Васильевна, которые в первый же вечер обеспечили мне ужин из вкуснейших пельменей со сливочным маслом и настоящей сметаной. Пельмени были домашние, с тонким тестом и сочной начинкой, которых за ужином на моем столе было целых два десятка.
Андрей привёз ломоть уральского сала, розового, с прожилками мяса, ароматного, пахнущего чесноком и перцем. А через день мои уральские комсомольцы передали какие-то сушёные уральские травы, отваром из которых их предки-рудознатцы поднимали себя на ноги, когда они падали от усталости в горных выработках. Пучки были перевязаны грубой бечёвкой, от них исходил терпкий, чуть горьковатый запах гор и хвои.
Двое суток я действительно только ел и спал. Просыпался, ел, снова засыпал, и так по кругу. Очень быстро я ощутил, что моё тело стало наливаться силой, словно в меня вливали жизненную энергию. Мозги, на которые я до этого не жаловался, заработали так остро и ясно, что сам начал удивляться своим способностям. Знания Сергея Михайловича как-то упорядочились и окончательно стали моими, всплывая при необходимости без какого-либо напряжения. Стоило мне задуматься о чём-то, как нужная информация появлялась сама собой.
Буквально двух