В реальности это была клетушка два на два метра в конце коридора, рядом с туалетом и кладовкой для швабр. В ней стояли стол, стул и книжный шкаф, все три предмета довоенного производства, потёртые и рассохшиеся. Всё свободное пространство от тела обитателя кабинета занимали папки, книги и просто стопки связанных бечёвкой бумаг. Они лежали на столе, на подоконнике, на полу, на единственном свободном стуле для посетителей.
Пахло пылью и старой бумагой, тем особым запахом, который бывает только в архивах и библиотеках. На подоконнике стоял засохший цветок в треснувшем глиняном горшке, забытый кем-то ещё до войны. Единственное окно выходило во двор, на глухую стену соседнего здания.
Обитателем этой каморки был Владимир Николаевич Сирота, главный геолог Сталинградской области. Кроме него, в отделе не было ни одного сотрудника, все разбежались кто куда, кто на фронт, кто в эвакуацию, кто просто сменил место работы. Штаты никто не сокращал, бюрократическая машина работала медленно, но и заполнять их было некем. Перспектив найти новых сотрудников, на мой взгляд, не было. Кому сейчас нужна геология, когда идёт война?
И вот, вернувшись в партийный дом и поднявшись на нужный этаж, я направился к главному геологу Сталинградской области. Секретарша в приёмной облисполкома удивлённо проводила меня взглядом, но ничего не сказала. К моим странным маршрутам здесь уже привыкли.
Знакомство у нас с Сиротой было шапочным, мы виделись два или три, но никаких рабочих контактов ещё не возникало. Геология не входила в круг моих непосредственных обязанностей, да и в круг моих интересов, честно говоря, тоже. До сегодняшнего дня.
И когда я появился на пороге его кабинета, это была почти сцена из «Ревизора». Немая сцена, когда все замирают от неожиданности.
— Здравствуйте, Владимир Николаевич, — постарался я сказать как можно мягче и дружелюбнее, будучи абсолютно уверенным, что он будет ошарашен моим появлением. Не каждый день партийный секретарь заходит к главному геологу.
Так и произошло. Увидев меня в дверном проёме, Сирота, наверное, на какое-то время потерял дар речи. Он сидел за своим столом, заваленным бумагами, и держал в руках какую-то папку. При моём появлении папка выскользнула из его пальцев и с глухим стуком упала на пол, рассыпав листы.
— Здра-вствуй-те, Георгий Васильевич, — ответил он мне с задержкой, дрожащим голосом, запинаясь на каждом слоге.
Он торопливо вскочил, опрокинув ещё одну стопку бумаг, и принялся собирать упавшее трясущимися руками. Движения его были суетливыми, нервными, он то и дело поправлял съезжавшие с носа очки.
— Оставьте, оставьте, — сказал я, входя в кабинет и прикрывая за собой дверь. В крошечном помещении сразу стало тесно. — Не беспокойтесь о бумагах. Я к вам по делу, Владимир Николаевич.
Сироте было пятьдесят пять лет, хотя выглядел он старше. На взгляд он представлял собой настоящую канцелярскую крысу: тощий, сутулый, с редкими тонкими почти полностью седыми волосами, зачем-то зачёсанными набок. На носу сидели очки в старомодной металлической оправе, делавшие его глаза непропорционально большими.
Почему-то его нос казался огромным. Такое впечатление создавалось из-за того, что это была единственная деталь в его облике, которая оказалась относительно не тощей. Мясистый, с широкими ноздрями нос контрастировал с впалыми щеками и острым подбородком. Пиджак висел на нём, как на вешалке, а воротник рубашки был великоват для худой морщинистой шеи. Руки у него были длинные, с узловатыми пальцами, испачканными чернилами.
Но надо отдать ему должное: в ситуации он сориентировался мгновенно. Первоначальная растерянность прошла, и он тут же бодро ответил, коротко и по-деловому:
— Слушаю вас, Георгий Васильевич. Чем могу быть полезен?
Глаза его за стёклами очков вдруг стали внимательными и цепкими. Передо мной был уже не испуганный чиновник, а специалист, готовый к работе.
— Владимир Николаевич, у вас есть материалы о пробных бурениях в районе станицы Арчединской? — спросил я без предисловий. — Работы сорок первого года, перед самой войной.
Сирота на мгновение замер, переваривая вопрос. Потом медленно кивнул:
— Да. Есть. Все материалы здесь, у меня.
Он обвёл рукой свою каморку, заваленную папками.
— Отлично, — сказал я. — Тогда давайте мы с вами поступим следующим образом. Здесь у вас работать невозможно.
Я обвёл взглядом тесную комнатушку. Повернуться было негде, не говоря уже о том, чтобы разложить карты или документы.
— Берите все материалы по Арчединскому району, и пойдёмте ко мне в кабинет. Там и поговорим.
Материалов оказалось не так уж и много: три толстые папки с документами, пачка карт в картонной трубе и несколько тетрадей с записями. Мы донесли их вдвоём до моего кабинета. Сирота нёс папки бережно, прижимая к груди, словно величайшую ценность. Наверное, для него они и были ценностью. Работа многих лет, результаты экспедиций и исследований.
Я по дороге заглянул в свой родной отдел. Вера Афанасьевна, моя секретарша, естественно, была на «боевом» посту. Она сидела за своим столом и печатала что-то на машинке, и стук клавиш разносился по коридору. При виде меня она прервала работу и вопросительно подняла голову.
— Вера Афанасьевна, — попросил я. — Принесите нам с товарищем Сиротой чаю и, если получится, что-нибудь к нему. Печенье там или сухари.
— Сделаю, Георгий Васильевич, — она кивнула и отложила работу.
Мой кабинет был не роскошный, но достаточно просторный для того, чтобы в нем поработать вдвоем. Окно выходили на улицу, и сквозь него были видны разрушенные районы города, медленно поднимающиеся из руин.
Ожидая чай, мы разложили на столе рабочие карты той геологической экспедиции тысяча девятьсот сорок первого года. Карты были потёртыми на сгибах, с пометками карандашом и чернилами, с многочисленными значками и обозначениями. Сирота расправлял их осторожно, почти любовно, разглаживая складки ладонями.
— Вопрос номер один, — я решил сразу же взять быка за рога. Времени на долгие предисловия не было. — Насколько я знаю, нефть в этих краях искали больше десяти лет. И пока безрезультатно. Почему вы думаете, что теперь будет иначе?
— Да, с конца двадцатых годов ведутся систематические поиски, — подтвердил Сирота, склоняясь над картой.
Голос его окреп, движения стали уверенными. Он был в своей стихии.
— А предположение о наличии нефти и газа в этих местах было высказано ещё до революции, в начале века. Профессор Губкин, крупнейший наш геолог, указывал на перспективность этого района. Он считал, что здесь должны быть значительные запасы углеводородов.
Он провёл пальцем по карте, показывая границы исследованной территории.
— Проблема была в том, что искали не там и не так. Бурили на