Кухня нашлась. Каптенармус Гудков, хитрый мужик из-под Рязани, умудрился протащить полевую кухню через всё это месиво, и к шести часам в котле булькала каша — перловка с тушёнкой. Запах поплыл по опушке, и люди потянулись к кухне, держа котелки, как нищие — миски.
Получил свою порцию — такую же, как у бойцов, без добавки — и сел на поваленную сосну. Ложка, каша, горячий чай из жестяной кружки. Жизнь сузилась до этого: горячая еда после дня ходьбы. Всё остальное — Гродно, приказ, связь, поляки — отступило на время, пока ложка черпала из котелка.
Чирков подошёл, когда Дорохов допивал чай.
— Поймал сигнал. Не полк — соседний батальон, третий. Зубарев вышел.
Зубарев, капитан, комбат-три, шёл параллельно, южнее. Дорохов пошёл к рации. Чирков присел на корточки, держал наушник у уха, второй отвёл в сторону. Треск, шипение, голос далёкий, рваный, но разборчивый.
— Третий — второму. Стоим у Лунно. Связи с полком нет. У вас?
— Нет. С четырёх утра вчера. Обстановка?
— Тихо. Поляков не видели. Танки ушли, где — не знаем. Артиллерия отстала. Ты сколько прошёл?
— Километров тридцать от границы. До Гродно — ещё тридцать.
— У меня — так же. К вечеру девятнадцатого не успеваю.
— Я тоже.
Пауза, треск, потом голос Зубарева — глуше:
— Гродно — знаешь что-нибудь? Кто там?
— Нет. Местные говорят — поляки уходят на запад. Может, пустой.
— А может, и нет.
— Может. Выясним.
— Конец связи. Удачи, второй.
— Удачи, третий.
Чирков снял наушники. Дорохов вернулся к костру. Зубарев надёжный, из одного выпуска, Казанское пехотное, тридцать четвёртый год. Знать, что он рядом, в двадцати километрах южнее, — уже что-то. Не информация, но ощущение: ты не один в этой мокрой темноте.
Полк молчал. Дивизия молчала. Штаб фронта сидел где-то в Минске, двести километров на восток, в другой вселенной, где есть проводные телефоны, карты с актуальной обстановкой и горячий ужин в офицерской столовой. А здесь сосны, туман, перловка и четыреста человек, которые завтра встанут и пойдут дальше, потому что приказ был: Гродно.
Дорохов лёг под плащ-палаткой, накрывшись шинелью. Холод полз от земли, сырость пробирала сквозь сукно. Рядом храпел ординарец. Где-то в темноте негромко переговаривались часовые.
Лежал и перебирал день, как перебирают патроны в подсумке: мост цел, ополченцы ушли, артиллерия в шести километрах позади, Зубарев рядом, связи с полком нет. Потерь нет. Завтра Гродно. Если город обороняется — ждать приказа или соседей.
Если город обороняется — ждать. Правильно? В уставе сказано: при отсутствии связи действовать по обстановке, руководствуясь последним полученным приказом. Последний приказ: занять рубеж на подступах. Про штурм ничего. Но Дорохов знал, как устроена армия: если он придёт к Гродно и встанет, а потом выяснится, что город можно было взять с ходу, — спросят. Почему стоял. Почему не проявил инициативу. Почему не выполнил задачу.
А если полезет на укреплённый город без артиллерии и без связи с соседями — и положит людей — тоже спросят. Почему полез. Почему не ждал. Почему не разведал.
Спросят в любом случае. Армия так устроена.
Дорохов закрыл глаза. Война, в которой не стреляют, — страннее любого боя. Второй день марша, и всё, что он видел, — грязь, дождь, ксёндз на крыльце, старик с самокруткой и шесть мужиков с ружьями, ушедших в лес. Ни одного выстрела, ни одного трупа, ни одного пленного. Только дорога, которая не кончается, и тишина в эфире.
Где-то впереди Гродно. Город, о котором Дорохов не знал ничего, кроме точки на карте.
Глава 8
Гродно
20 сентября 1939 года. Москва, Кремль
Третий день операции прошёл почти без происшествий. Четвёртый тоже. На Украинском фронте Тимошенко занял Тарнополь, вышел к Станиславову, двигался на Львов. Сопротивления ноль: польские гарнизоны сдавались или уходили, иногда организованными колоннами, с оружием, в направлении румынской границы. Население встречало по-разному: на Волыни — хлеб и флаги, в Галиции — тише, настороженнее. Инцидентов с местными три, мелких, решённых на месте.
На Белорусском фронте то же. Барановичи, Пинск, Молодечно заняты. В Вильно вошли вчера. Город целый, мосты целые, население спокойное. Литовцы на юге ждали своего часа: Вильнюс обещан, но позже, после оформления.
К вечеру девятнадцатого сводка выглядела ровно. Красные стрелки на карте Шапошникова ползли на запад равномерно, без разрывов и провалов. Общие потери за трое суток: девять убитых, двадцать три раненых. Меньше, чем на учениях.
Двадцатого утром Шапошников пришёл с лицом, которое Сергей научился читать: ровное, собранное, но без обычного спокойствия. Чуть сжатые губы, чуть глубже складка у переносицы. Лицо человека, несущего плохую новость и уже решившего, как её подать.
— Гродно, — сказал он, садясь.
— Слушаю.
— 20-я танковая бригада вышла к городу вчера вечером. Командир бригады комбриг Борзилов решил взять город с ходу, используя темп продвижения. Ввёл танки в город утром двадцатого, с северного и восточного направлений.
— Пехота?
Шапошников выдержал паузу. Сложил руки на папке, пальцы сцеплены, побелевшие в суставах.
— Стрелковые части отстали. 305-й полк — в двадцати пяти километрах на подходе. 101-я стрелковая дивизия — в тридцати. Борзилов не стал ждать.
Не стал ждать — ввёл танки без пехоты. На узких улицах, среди каменных домов, где каждое окно — бойница, каждый перекрёсток — засада.
— Что в городе?
— Гарнизон. Численность уточняется, предположительно до трёх тысяч. Регулярные части — два батальона пехоты, пограничники, жандармерия. Кроме того — ополчение: полиция, осадники, гражданские. По донесениям — в обороне участвуют гимназисты. Подростки.
— Укрепления?
— Полевые. Баррикады на перекрёстках, огневые точки в зданиях. Противотанковых средств у поляков мало — ружья, гранаты, бутылки с бензином. Но в городе этого достаточно.
Достаточно. Бутылка с бензином, брошенная из окна второго этажа, — двух килограммов горящей жидкости хватает, чтобы залить моторную решётку БТ-7. Танк горит за три минуты. Экипаж, если успевает выбраться, выскакивает прямо под огонь стрелков из соседнего дома. Не успевает — сгорает внутри.
Знал это не из книг.
— Потери?
— На утро двадцатого — неполные данные. Шесть танков подбито. Четыре сгорели. Потери личного состава уточняются. Связь с Борзиловым — с перебоями: радиостанция на командном пункте бригады повреждена осколком, работает одна из трёх.
— Борзилов запрашивал пехоту?
— Нет. По рапорту, рассчитывал подавить сопротивление бронёй и скоростью.
Бронёй и скоростью. Танковый рецепт, который работает в поле — на открытом пространстве, где