Колонна растянулась. Дорохов оглянулся: хвост терялся за поворотом дороги, где ельник подходил вплотную. В голове шла первая рота, самая ходовая — комроты Сазонов занял место впереди и тянул за собой. Вторая шла в середине, плотнее. Третья тащилась в хвосте, и Дорохов подозревал, что между второй и третьей уже разрыв в полкилометра.
Артиллерии не было. Батальонная батарея — четыре сорокапятки на конной тяге — отстала вчера. Лошади тянули орудия по грязи шагом, орудийные номера впрягались в постромки вместе с конями, и всё равно на подъёмах застревали. Командир батареи, старший лейтенант Пивоваров, прислал связного пешком: «Отстал на шесть километров. Одна упряжка сломана, ремонтируем. Догоню к вечеру или к утру». Связной пришёл измотанный, в сапогах, облепленных глиной до колен.
Пивоваров грамотный, из Ленинграда, артиллерист по призванию. Если он говорит «к утру», значит, догонит к утру. Если бы мог раньше — не написал бы «к вечеру или». Это «или» стоило больше, чем весь рапорт: человек не врал.
Убрал карту — нечего на неё смотреть — дорога одна, идти по ней, пока не упрёшься в Гродно или в кого-нибудь, кто скажет, что впереди.
Впереди до сих пор не было никого. Ни поляков, ни наших. Деревни стояли тихие, закрытые ставнями. В одной, пройденной утром, во дворе женщина развешивала бельё. Увидела колонну — замерла с простынёй в руках, смотрела, пока не прошли. Не бежала, не кричала, не прятала детей. Просто стояла и смотрела.
В другой деревне, километрах в пяти дальше, встретили старика. Сидел на лавке у калитки, в кепке, с самокруткой. Сазонов подошёл, спросил на ломаном польском, учил три слова перед выходом, есть ли впереди войска. Старик ответил по-белорусски, медленно, глядя мимо Сазонова, на колонну: «Нікога. Паны ўцяклі ўчора. Усе — на захад, на машынах». Паны, то есть польские офицеры. Уехали на машинах. Пехота, значит, осталась без командования или разбежалась.
Повернулся к ординарцу: «Запомни. Деревня Озёры, десять сорок. Местный житель: поляки ушли на запад, на машинах. Армейские или гражданские — не уточнил. Передашь в штаб, когда связь появится». Ординарец кивнул. Связь не появлялась, но ритуал оставался: командир диктовал, ординарец запоминал. На таких ритуалах армия держится.
К полудню вышли к речке. Неширокая, метров двенадцать, но берега болотистые, илистые. Мост стоял деревянный, старый, на четырёх опорах, настил из досок, половина подгнивших. Через него и на телеге страшно, а у Дорохова три грузовика в обозе и четыре орудия сзади.
Сазонов выслал дозор к мосту. Два бойца перебежали и осмотрели — на той стороне тихо, пусто. Ни окопов, ни заслона.
Дорохов стоял на берегу и смотрел на мост, когда ординарец тронул за плечо:
— Товарищ капитан. На том берегу.
На опушке, метрах в двухстах за мостом, стояли люди. Дорохов поднял бинокль — трофейный, цейссовский, из испанских трофеев тридцать седьмого, подаренный командиром полка за учения в прошлом году. Стёкла запотели, протёр рукавом.
Шестеро. Может, семеро — за деревьями мелькал ещё кто-то. Гражданская одежда, но двое в военных фуражках. У троих точно охотничьи ружья, двустволки, у остальных непонятно. Один с коротким карабином, может, кавалерийским. Стояли кучкой, не прятались, смотрели на мост и на колонну по эту сторону реки.
Ополчение. Не регулярная армия. Фермеры, лесники, осадники. Здесь, на польских восточных землях, осадников было много: бывшие военные, получившие наделы после двадцатого года, присланные Варшавой осваивать «кресы». Люди с оружием и без иллюзий.
Не испугался — семь человек с ружьями против батальона — не угроза. Но семь человек с ружьями на мосту, который нельзя обойти: это задержка, перестрелка, может быть, трупы. Свои или чужие — одинаково плохо.
— Сазонов, пулемёт на берег. Расчёт на позицию, прицел на опушку — не стрелять.
Сазонов кивнул. «Максим» выкатили из обоза, установили на бугорке у берега. Лента вставлена, наводчик припал к прицелу. На четырёхстах метрах пулемёт бьёт наверняка, промахнуться невозможно.
Поляки увидели. На опушке началось движение — негромкий спор, жесты. Один, в военной фуражке, повернулся и пошёл в лес. За ним второй. Через минуту ушли ещё двое. Последний задержался, посмотрел на мост, на пулемёт, на колонну. Сплюнул. Ушёл.
Мост был пуст.
— Дозор вперёд, — сказал Дорохов. — Осмотреть мост и берег на триста метров. Мин нет — перёд.
Мин не было. Мост выдержал пехоту, хотя доски скрипели и прогибались под шагами. Грузовики Дорохов пускать не стал — переправил вброд, ниже по течению, где нащупали дно. Водители матерились вполголоса: вода по ступицы, мотор чихал, глушитель булькал, но переехали.
Орудий не было — и ждать их сейчас означало терять остаток светового дня. Пивоваров догонит, увидит следы переправы, разберётся. Не впервые.
Окинул взглядом мост, реку, опушку, где минуту назад стояли ополченцы, и повернулся к Сазонову:
— Если появится Пивоваров — передай: мост держит пехоту, технику гнать вброд ниже по течению, дно твёрдое. Ополчение было, ушли, шесть-семь человек, вооружение лёгкое. Мы — дальше.
Уже второй день батальон шёл на запад, не зная, что происходит дальше его головного дозора. Всё, что он имел, — карту с плохими подписями, бинокль и слово старика на лавке.
За мостом дорога пошла лучше — песчаная, между сосен, с твёрдой подушкой. Темп поднялся, строй подтянулся. Бойцы шли молча, без песен — не до того, да и петь особо никто не приказывал. Политрук батальона, Скворцов, с утра пытался завести «Катюшу» в голове колонны, но первая рота не подхватила, и он замолчал, обиженный. Скворцов был человек книжный, из Москвы, и искренне верил, что марш с песней бодрит дух. Может, и бодрит — когда ноги не стёрты до мяса.
Деревня Мосты на карте значилась, в жизни оказалась десятком домов, костёлом, одной мощёной улицей длиной в двести метров. Мощёная — редкая на этих дорогах удача. Батальон прошёл по камню, и звук шагов изменился: вместо чавканья послышался стук, почти городской. Двести метров камня, потом снова грунт.
Из костёла вышел ксёндз. Невысокий, в сутане, с лицом спокойным и тяжёлым. Стоял на крыльце, руки сложены, смотрел на проходящую колонну. Не благословлял и не проклинал. Считал, может быть: сколько, с чем, куда.
Козырнул — ксёндз кивнул коротко, без выражения.
Сумерки начались в пять. Сентябрь, день короткий, небо низкое — темнело быстро, из-за деревьев наползал туман. Дорохов дал команду на привал в полукилометре от следующей деревни, на опушке: жечь костры, поставить охранение, расположиться до рассвета.
Палаток не было. Натянули плащ-палатки между деревьев, кто умел — сообразил шалаш из еловых веток.