Расклад простой: немец увидит раньше, попадёт раньше, пробьёт наверняка. БТ — в ответ — должен подойти ближе, а на открытом поле ближе означает — под огнём.
И связь. Двадцать немецких экипажей — единый организм, каждый слышит каждого. Четырнадцать экипажей Чуйко — четырнадцать одиночек, из которых двенадцать не слышат ничего, кроме лязга собственных гусениц.
Снял шлемофон, потёр виски. Жарко в башне, даже в сентябре.
Он не боялся. Немцы — союзники. Пакт подписан, граница поделена, война — далеко, на западе, и скоро закончится. Так говорил политрук роты, так писали в газетах, так считали все вокруг.
Все — кроме, может быть, того человека в Москве, который запретил парад. Чуйко не знал, почему запретили. Кривошеин объявил — без объяснений, приказ сверху. Танкисты не обсуждали: приказ есть приказ. Но без парада — проще. Не нужно маршировать рядом с чужой армией, не нужно улыбаться, не нужно жать руки под камерами. Пришли, приняли, подняли флаг. Работа.
После обеда Кривошеин повёл офицеров в крепость. Через ворота Тереспольские — массивные, кирпичные, со следами пуль и осколков. Внутри — двор, казематы, казармы. Гарнизонная церковь с пробитым куполом. Красный кирпич, толстые стены, бойницы, заросшие мхом рвы. Крепость была старая — начало девятнадцатого века, Николай Первый, — но содержалась: немцы починили то, что повредили при штурме, подмели двор, вывезли мусор.
Шёл за Кривошеиным и смотрел — стены два метра толщиной. Своды кирпичные, выдержат попадание снаряда среднего калибра. Казематы сухие, просторные, с вентиляцией. Хранилища обширные. Арсенал пуст, немцы забрали оружие, но стеллажи стоят, ёмкость на полк.
Подвалы. Кривошеин спустился по лестнице, офицеры за ним. Гулко, темно, фонарики. Кирпичные стены, потолок полукругом. Воздух прохладный, сухой. Кривошеин провёл ладонью по стене — без сырости.
— Штаб, — сказал он коротко. — Или склад. Или госпиталь. Или всё вместе.
Крепость стояла на острове, в месте слияния Буга и Мухавца. Вода с трёх сторон. Мостов четыре. Каждый можно заминировать, каждый пристрелять артиллерией. Оборонять удобно. Штурмовать тяжело. Немцы это знали: они здесь штурмовали неделю назад.
Подумал: хорошее место. Каземат под казармы, стены под огневые точки, рвы готовые противотанковые. Если усилить, подвести артиллерию, насытить гарнизон — крепость может держаться долго. Против кого — он не формулировал. Просто: хорошее место для обороны. Танкист оценивает местность.
Инженерная комиссия — три офицера из Москвы, прилетевших утром — уже была здесь: обмеряли казематы, простукивали стены, фотографировали. Молчаливые, деловитые, с рулетками и планшетами. Один — пожилой подполковник, сапёр — измерял толщину свода штангенциркулем и диктовал цифры адъютанту. Кривошеин к ним не подходил: другое ведомство, другая задача.
Вечером Чуйко сидел на броне своего БТ, свесив ноги в люк. Закат розовый, холодный, осенний. Крепость темнела на фоне неба — массивная, тяжёлая, вросшая в землю. Буг блестел внизу, плоский, медленный.
На том берегу Германия. Не формально, по факту: немецкие войска ушли за Буг, и теперь река стала границей. Здесь СССР. Там Рейх. Между ними шестьдесят метров воды.
Проценко подошёл, сел рядом. Закурил. Табак дешёвый, казённый, но после целого дня без курева — роскошь.
— Слышь, старлей. Тот немец, который тебя фотографировал. Зачем?
— Разведка.
— Какая разведка? Мы же союзники.
Не ответил — смотрел на тот берег. В сумерках — огоньки: немецкие посты, костры, фары. Близко. Совсем рядом.
Проценко докурил, загасил о каток.
— Ладно. Спать.
Проценко полез в танк. Чуйко остался. Сидел на броне и перебирал увиденное: одиннадцать «троек», восемь бронетранспортёров, рации на каждой машине — оптика, порядок, единообразие.
И одна мысль, которая не годилась ни для рапорта, ни для политбеседы: они готовы. Мы — нет.
Буг тёк тихо, без плеска. На том берегу Германия. На этом Брест, крепость, четырнадцать БТ-7 с двумя рациями на роту и старший лейтенант, знавший то, что нельзя сказать вслух.
Глава 10
Ультиматум
28 сентября 1939 года. Москва, Кремль
Молотов положил на стол папку с гербом НКИД.
— Эстония подписала. Сегодня в полдень, Таллин.
Сергей взял папку, пролистал. Договор о взаимопомощи, десять страниц машинописи с печатями. Право размещения советских военных баз на территории Эстонской Республики. Двадцать пять тысяч человек, авиация, флот. Острова Сааремаа и Хийумаа.
— Сопротивлялись?
— Торговались. Три дня. Хотели ограничить численность, хотели срок договора пять лет вместо десяти, хотели гарантий невмешательства во внутренние дела. Получили бумагу с гарантиями. Бумага их успокоила.
Молотов произнёс это ровно, без иронии. Маленькие страны верят бумагам, потому что больше верить не во что.
— Латвия?
— Переговоры идут. Упираются сильнее эстонцев. Министр иностранных дел Мунтерс пытается выторговать меньший контингент. Говорит о нейтралитете, о международных гарантиях.
— Каких гарантиях?
— Британских. Французских. Лиги Наций.
Сергей усмехнулся. Те самые гарантии, что получила Польша три недели назад. Польша, которая сейчас догорала под немецкими бомбами, пока гаранты сидели за линией Мажино и сбрасывали листовки.
— Сколько времени нужно?
— Неделя. Максимум десять дней. Мунтерс понимает расклад. Понимает, что мы только что взяли половину Польши и армия свободна. Понимает, что Британия не пришлёт ни одного солдата. Он тянет время, чтобы сохранить лицо перед собственным парламентом.
— Пусть сохраняет. Но не дольше десятого октября.
Молотов сделал пометку в блокноте.
— Литва?
— Литва ждёт Вильнюс.
Город, который поляки называли Вильно, литовцы — Вильнюс. Столица Литвы, пока Пилсудский не отобрал его в двадцатом году. Двадцать лет литовцы мечтали вернуть город. Теперь город был в советских руках.
— Когда Вильнюс перейдёт под наш контроль?
— Уже перешёл. Вчера вечером части 3-й армии вошли в город. Сопротивления не было. Польский гарнизон ушёл на юг, к Львову.
Сергей встал, подошёл к карте. Литва, зажатая между Восточной Пруссией и Латвией. Три миллиона населения, армия в тридцать тысяч. И Вильнюс — их мечта, их боль, их навязчивая идея.
— Предложение следующее. Литва получает Вильнюс и Виленский край. Взамен — договор о взаимопомощи, базы, право транзита.
— Они согласятся?
— Они не могут не согласиться. Вильнюс для литовцев — то же, что Эльзас для французов. Любое правительство, которое откажется от Вильнюса ради абстрактного нейтралитета, падёт на следующий день.
Молотов листал документы.
— Территория Виленского края — около шести тысяч квадратных километров. Население смешанное: поляки, литовцы, евреи, белорусы. Литовцев меньшинство.
— Это их проблема. Город и край за базы.
— Честная сделка?
Сергей обернулся.
— Для нас. Мы отдаём то, что нам не нужно, и получаем то, что необходимо. Литовцы получают мечту и теряют независимость. Через год, через два они это поймут. Но будет поздно.
Молотов закрыл блокнот.
— Переговоры с