— Дальность? — спросил Сергей.
— Устойчивая связь до шести километров на ходу, в движении. Наша 71-ТК-3 три-четыре на стоянке, на ходу полтора-два. В условиях помех ещё меньше.
— Помехоустойчивость?
Замялся.
— Значительно выше. У них — кварцевая стабилизация частоты. У нас — нет. Они держат частоту, мы плывём.
Повернулся к Сергею — молча.
— Дальше, — сказал Сергей.
Оптика. На отдельном столе, на бархатной подложке лежали немецкий танковый прицел TZF 5a и советский ТОП. Рядом бинокли, стереотрубы, командирские перископы — всё с бирками, с описаниями.
— Возьмите. — Коробков протянул немецкий прицел.
Приложил окуляр к глазу. Мир прыгнул навстречу — резко, чётко, как фотография. Перекрестье тонкое, точное, с дальномерной шкалой. Поле зрения широкое. Светосила — даже в полутёмном ангаре картинка была яркой, контрастной.
Переложил в другую руку советский ТОП. Тот же ангар, те же предметы — но мутнее, тусклее, перекрестье толще, края замыленные. Разница, которую нельзя объяснить словами. Только глазами, переводя взгляд с одного окуляра на другой.
— «Цейсс», — сказал Коробков. — Стекло шоттовское, обработка — ручная полировка на финишном этапе. Просветление линз — их технология, мы только начинаем осваивать. Разница в светопропускании до тридцати процентов.
— Можем повторить? — спросил Тухачевский.
— Повторить — можем. За два-три года, если поставить задачу ГОМЗ и Загорскому заводу. Но «повторить» — значит получить то, что у немцев есть сегодня. За два-три года они уйдут ещё дальше.
Произнёс это без вызова, просто — как инженер, понимающий масштаб отставания.
Поставил прицелы на стол. Повернулся к дальнему углу ангара, где стояла вторая выставка — поменьше, победнее. Польские трофеи.
Здесь было скромнее: карабин Mauser wz.29, пулемёт Browning wz.28, противотанковое ружьё — длинное, нелепое, с прикладом, рассчитанным на человека крупнее среднего поляка. Но среди всего этого — одна вещь, ради которой стоило ехать в Кубинку.
Зенитная пушка. 40-мм «Бофорс», шведского производства, на четырёхколёсном лафете. Поляки выпускали её по лицензии на арсенале в Стараховице; ствол длинный, тонкий, элегантный, с дульным тормозом и оптическим прицелом. Автоматика газоотводная, скорострельность сто двадцать выстрелов в минуту. Потолок три с половиной тысячи метров. Лучшая зенитка калибра в мире. Так считали шведы, и шведы были правы.
Обошёл пушку, присел, заглянул снизу — на механизм вертикальной наводки, на поворотный круг. Встал, посмотрел в прицел.
— Качество, — сказал он. — Шведское.
— Шведское, — подтвердил Коробков. — Поляки делали по лицензии, но ключевые узлы, стволы и прицелы, получали из Швеции. Собственное производство: корпуса, лафеты, расходники.
— Можем скопировать? — спросил один из инженеров, молодой, с азартом в глазах.
Ждал этого вопроса. Он звучал на каждом смотре трофейной техники, при каждой встрече с конструкторами, на каждом совещании: «можем скопировать?» Рефлекс догоняющей промышленности — увидел чужое, хорошее, потащил к себе, разобрал, срисовал. Логика понятная, соблазнительная. И почти всегда — ошибочная.
— Копировать не будем, — сказал Сергей.
Инженер удивлённо поднял голову.
— Копия всегда хуже оригинала. Вы разберёте пушку, снимете чертежи, воспроизведёте размеры. Но не воспроизведёте сталь — у шведов другая, легированная, по их рецепту. Не воспроизведёте станки, на которых обрабатывался ствол, — у нас таких нет. Не воспроизведёте оптику прицела — это «Бофорс», шведский завод, ручная сборка. В итоге получите пушку, которая выглядит как «Бофорс», стреляет хуже, ломается чаще и стоит дороже.
Слушал, чуть повернув голову — поза человека, который слышит то, что сам думал, но в чужой формулировке. Коробков молчал с выражением человека, который знал это, но не решался сказать.
— Лицензия, — сказал Сергей. — Покупаем у шведов лицензию на производство. Вместе с лицензией технологическую документацию, спецификации на материалы, образцы инструмента. Если нужно, посылаем инженеров в Швецию, на завод, на стажировку. Учимся делать так, как они. Не срисовываем — осваиваем.
— Шведы продадут? — спросил Тухачевский.
— Шведы — нейтральные. Торгуют со всеми. Продали лицензию полякам, продадут нам. Вопрос цены. Цена будет — деньги есть.
Деньги есть: Тамдытау. Золото, о котором не знал никто из присутствующих, кроме Сергея. Добыча пошла в августе, первые партии уже в Москве. Через полгода превратится в валюту, валюта — в станки, станки — в зенитки. Длинная цепочка, каждое звено которой тянется месяцами. Но звенья уже ковались.
— И ещё, — продолжил Сергей. — Лицензия не только пушка. Лицензия — школа. Инженеры, которые освоят шведскую технологию, потом сделают свою. Лучше. Потому что будут понимать принципы, а не копировать формы. Копировщик воспроизводит ошибку вместе с решением. Инженер, обученный методу, находит новое решение.
Молодой инженер промолчал. Лицо задумчивое, не обиженное.
Отошёл от «Бофорса» к немецкому танку и стоял перед разобранной трансмиссией, руки за спиной, голова чуть наклонена — поза, в которой Сергей видел его десятки раз: маршал думал.
— Товарищ Сталин, — сказал Тухачевский, не оборачиваясь. — Трансмиссия «Майбах» — тоже лицензия?
— Нет. Трансмиссию копировать бессмысленно, лицензию не продадут. Немцы не шведы. Но принцип — полуавтоматическое переключение, безударная работа — можно реализовать самим. У Кошкина на А-34 трансмиссия слабое место, он знает. Передайте ему результаты осмотра, пусть посмотрит немецкие решения. Не для копирования, для понимания.
— Передам.
Обход закончился через два часа. Сергей и Тухачевский вышли из ангара на воздух — октябрьский, резкий, с запахом палой листвы и мокрой земли. Полигон лежал за забором: поле, мишени, бетонные стенки для обстрела. Где-то вдали стучал пулемёт — испытания, рутина.
— Михаил Николаевич. Общее впечатление.
Помолчал, подбирая формулировку — маршал знал цену слову и знал, что его слова будут услышаны.
— Мы отстаём. — Он помолчал. — Не катастрофически, но системно. Отдельные образцы у нас не хуже: пушка Ф-22, танк КВ, штурмовик Ильюшина — когда доведут. Но система хуже. Связь, оптика, трансмиссии, качество серийного производства. Всё, что требует точности, надёжности, стандартизации. Немцы — индустриальная нация с полувековой традицией точного машиностроения. Мы двадцать лет назад пахали сохой.
— Двадцать лет, — повторил Сергей. — И время на исходе.
— Не всё можно наверстать. Рации — можно, если завод заработает на полную. Оптику — частично. Трансмиссии — нет. Кошкин не успеет переделать КПП на А-34 к серии, это полгода работы минимум.
— Значит, А-34 пойдёт в серию с плохой трансмиссией.
— Пойдёт. И танкисты будут бить кулаком по рычагу. Но пушка семьдесят шесть миллиметров, броня наклонная, дизель. Против «тройки» — подавляющее преимущество в огне и защите. Трансмиссию доработаем в серии, по ходу.
Умел останавливаться там, где идеал становился