— И ещё, — сказал Сергей. — Принцип. Не для этого списка — для всех последующих. Снятие — не наказание. Мы не расстреливаем, не сажаем, не позорим. Переводим. Хороший полковник не обязательно хороший генерал. Это не вина, это природа. Человек, дошедший до своего потолка, должен остаться на потолке, а не карабкаться выше и падать. Объясните это — лично, каждому. Не через приказ, не через бумагу. Вызовите, поговорите, скажите: вы хорошо служили, но эта должность вам велика. Вот другая, по силам. Служите дальше.
— Понял.
Встал, прошёлся по кабинету — от стола к окну, от окна к двери. За окном кремлёвский двор, фонари, охрана у ворот. Октябрьский вечер, холодный, тёмный. Листья на брусчатке мокрые, жёлтые.
— Борис Михайлович. Сколько у нас комдивов?
— Действующих — около девяноста.
— Из них — сколько способны командовать дивизией в реальном бою? Не на учениях, не на марше по мирной территории — в бою. С авиацией над головой, с танками в тылу, со связью, которая рвётся каждый час.
Помедлил — вопрос был не риторическим, Сергей ждал числа.
— Треть. Может, чуть больше.
— Тридцать из девяноста.
— Примерно.
— А нужно — девяносто из девяноста. Или хотя бы семьдесят. Где взять сорок комдивов?
— Курсы. «Выстрел», академия Фрунзе. Ускоренные программы. Стажировки.
— И Польша. Этот поход — лучшая аттестация из возможных. Каждый, кто прошёл его, проверен. Не пулями, но дорогами, грязью, связью. Кто справился — на ступень вверх. Кто не справился — на ступень вниз. Не через год, не через два, а сейчас. Пока есть время. Пока ошибки стоят не крови, а карьеры.
Собрал листы, выровнял края, вложил в папку.
— Приказы подготовлю к утру. Всё?
— Почти. Последнее. Найдёнов.
— Начальник связи РККА.
— Найдёнов честный человек. Докладывает как есть, не приукрашивает. Это ценно. Но связь по-прежнему катастрофа. Сорок один час потерь за тринадцать суток, против противника, который не стреляет. Против немцев это смерть. Найдёнов знает проблему, но не может её решить: нет станций, нет радистов, нет денег на производство. Это не его вина, это наша общая. Найдёнова оставить. Дать ему всё, что просит: заводы, людей, валюту на станки. Связь — приоритет номер один. Выше танков, выше самолётов. Потому что без связи танки горят на перекрёстках, а самолёты бомбят своих.
— Понял.
— Идите, Борис Михайлович. Спасибо.
Встал и собрал листы в папку — ровно, без лишних движений, привычка штабного человека: документ должен лежать так, чтобы его можно было найти в темноте. На пороге задержался на секунду — не оборачиваясь — и вышел.
Кабинет опустел. Лампа, окно. За стеклом октябрь, темнота, первый заморозок на брусчатке.
Двадцать три перемещения. Девять вниз, четырнадцать вверх. Наверх: Музыченко, Осташенко, Дорохов, Зубарев. Вниз: Голубев, Петров, Субботин. Борзилов на месте, с отчётом, который будут читать в каждом училище.
Кадры решают всё. Фраза, которую произнёс настоящий Сталин в тридцать пятом году. Сергей не любил цитировать человека, в чьём теле жил, — слишком похоже на карикатуру. Но фраза была точной.
Список лежал на столе — двадцать три фамилии, двадцать три судьбы. Завтра Шапошников начнёт обзванивать. Послезавтра первые приказы. Через неделю новые люди на новых должностях.
Первый акт закончен. Работа продолжается.
Глава 13
Трофеи
12 октября 1939 года. Кубинка, НИИБТ полигон
Ангар пах соляркой, металлом и чем-то ещё — чужим. Немецким. Краска была другая — не советская, матовая зелень «защитного», а немецкая, тёмно-серая, Dunkelgrau, ровная, без потёков, нанесённая заводским способом, не кистью. Месяц назад в этом же ангаре стояли свои, два БТ бок о бок, живые, с прогретыми двигателями. Теперь стоял чужой, разобранный, выпотрошенный. Мелочь. Но из мелочей такого рода складывалось впечатление, которое Сергей уже уловил в рапортах, в наблюдениях офицеров, в коротких записях старшего лейтенанта-танкиста из Бреста: немцы делали вещи аккуратно.
Pz.III стоял посреди ангара — разобранный, выпотрошенный, как рыба на столе повара. Башня снята и лежала отдельно, на деревянных козлах, пушкой вверх. Двигатель извлечён, установлен на верстаке, обложенный ветошью. Трансмиссия рядом, разобранная на узлы, каждый промаркирован бирками с немецкими обозначениями и карандашными пометками по-русски. Катки, гусеницы, торсионы выложены в ряд на бетонном полу. Рация вынута из башни и стояла на отдельном столе, подключённая к питанию, с горящей шкалой.
Работали инженеры. Шестеро, в халатах, с измерительными инструментами, с масляными руками. Лица сосредоточенные, увлечённые, которым дали разобрать чужую игрушку.
Шёл вдоль экспонатов медленно, как по музею. Рядом шёл Тухачевский, в шинели поверх кителя, с непокрытой головой, с тем выражением острого внимания, которое появлялось у маршала при виде техники. Тухачевский любил машины — не как эстет, а как инженер: понимал устройство, видел решения, чувствовал замысел конструктора за каждой деталью.
— Трансмиссия, — сказал Тухачевский, остановившись у верстака. — Вот это главное.
Главный инженер полигона, военинженер первого ранга Коробков, подошёл. Невысокий, плотный, с руками, которые выдавали человека, привыкшего работать не только головой.
— «Майбах» Variorex. Десять передач, полуавтоматическая. Переключение — безударное, без двойного выжима сцепления. Механик-водитель переходит с первой на десятую за двенадцать секунд. На нашем БТ — четыре передачи, переключение с усилием, механик бьёт кулаком по рычагу на третьей.
Присел, посмотрел вплотную, коснулся пальцем шестерни — чистая, полированная, с зубьями, нарезанными станком, которого в СССР не было.
— Точность обработки?
— Зазоры — в пределах сотых долей миллиметра. Наш допуск — десятые. Разница — порядок.
Порядок. Десятикратная разница в точности. Станки хуже. Станкостроение отстаёт. За ним — двадцать лет без мирного развития промышленности: гражданская, разруха, индустриализация с нуля, пятилетки, когда строили быстро, но грубо. Цепочка причин, уходящая в прошлое, до которого Сергей не мог дотянуться.
— Двигатель, — продолжил Коробков. — «Майбах» HL 120 TRM. Двенадцать цилиндров, триста лошадиных сил, бензиновый. Ресурс около трёхсот моточасов. Наш М-17Т на БТ-7 — четыреста пятьдесят лошадиных, но ресурс сто пятьдесят. И перегрев при длительном марше.
— То есть их двигатель слабее, но живёт вдвое дольше, — сказал Тухачевский.
— Да. Другая философия: не максимум мощности, а надёжность. Танк, который доедет до поля боя, полезнее танка, который сломается на марше.
Промолчал. Немцы строили технику для войны, а не для парада. Каждое решение — практическое: не быстрее, а надёжнее, не мощнее, а точнее. Двигатель, который не перегреется. Трансмиссия, которую не нужно бить кулаком. Краска, которая не облезет после первого дождя.
Перешли к рации. FuG 5, танковая рация, компактная коробка, меньше советской 71-ТК в полтора раза. Сергей видел