Он прошёл до конца дорожки, до ворот, повернул. Охрана не появлялась: знали, что это просто прогулка, не выход. Берёзы стояли тихо, без ветра.
За спиной скрипнула дверь.
— Замёрз бы, — сказал Яков. — Пальто хотя бы надел.
— Не успел замёрзнуть.
Яков спустился с крыльца, встал рядом. Постоял, глядя на дорожку.
— Я думал об этом, — сказал он. — Всю осень думал. Про ребёнка. Про то, что если будет война…
— Будет.
— Да. Я понимаю. — Пауза. — Я хочу служить. Не в штабе, в артиллерии. Ты знаешь.
— Знаю.
— Ты не будешь против.
Не вопрос. Сергей посмотрел на берёзы.
— Нет, — сказал он. — Не буду.
Яков молчал минуту. Потом:
— Юля боится.
— Конечно боится.
— Я не могу ей объяснить. Что это важно. Что я не могу иначе. Она понимает, но всё равно боится.
— Это разные вещи.
— Да. — Яков поднял воротник. — Ты умеешь объяснять. Мог бы ей…
— Нет, — сказал Сергей.
Яков посмотрел на него.
— Это не моё, — сказал Сергей. — Это между вами. Я не должен туда лезть.
Яков помолчал. Потом кивнул.
— Ладно. Сам.
Они постояли ещё немного. Дверь снова открылась: Светлана, без пальто, накинула на плечи что-то первое попавшееся:
— Вы не замёрзли?
— Иди в дом, — сказал Сергей.
— Я только спросила. — Она не уходила. — Галя проснулась. Зовёт деду.
— Скоро.
Светлана вернулась, громко топая по ступенькам. Яков почти улыбнулся.
— Она тебя любит, — сказал он.
— Я знаю.
— Это… — Яков остановился. Подбирал слово, не нашёл, махнул рукой. — Хорошо. Просто хорошо.
Сергей вернулся в дом. Галя сидела в кровати, не вставая, и смотрела на дверь, терпеливо, как умеют только маленькие дети, которым ещё не сказали, что ждать неприятно. Увидела Сергея, немедленно встала на матрасе и потянула руки.
— Снег, — потребовала она. — Обещали.
— Обещали, — согласился Сергей. — Оденемся?
Одевались долго. Галя не давала застёгивать пуговицы и настаивала на том, что сделает это сама, — в результате пуговицы были застёгнуты в неправильные петли, и Юле пришлось переделывать под видом «поправить воротник». Галя на это не купилась, но смирилась. Шапка надевалась три раза: первый — неровно, второй — Галя сняла сама и надела снова, третий — Юля отступила и оставила как есть.
На улице Галя сразу пошла к сугробу у забора, тому самому. Светлана двинулась следом. Сергей стоял на дорожке и смотрел.
Светлана учила Галю лепить снежки, Галя падала в снег и обнаруживала, что встать сложнее, чем упасть, Светлана поднимала её и тут же падала сама, нарочно, чтобы Гале не было обидно. Яков вышел с кружкой чаю, встал у крыльца. Юля пристроилась рядом, прислонилась плечом, он придержал её локоть.
Солнце садилось рано, по-декабрьски: в четыре уже потянуло синевой, тени стали длинными. Галины следы изрыли весь двор, хаотично, без логики, как бывает, когда идёшь не куда нужно, а просто идёшь.
— Темнеет, — сказала Юля.
— Ещё чуть-чуть, — сказала Светлана.
— Галя, пора.
— Ещё.
— Пора, пора.
Галю уводили с боем, но без слёз: Светлана пообещала приехать снова, на следующей неделе, и снова лепить снежки. Галя запомнила это обещание с точностью, которую Сергей успел за ней заметить: она не забывала ничего, что ей обещали, и всегда спрашивала потом.
Машина Якова ушла первой. Сергей стоял на крыльце и смотрел, как задние фонари исчезают за поворотом. Потом уехала Светлана, помахала из окна, крикнула что-то про следующие выходные.
Двор опустел.
Валентина убирала со стола. Охрана ходила по периметру, невидимая за деревьями. Снег лежал изрытый, в следах, с ямками от падений и дорожками, которые не вели никуда.
На перилах крыльца осталась Галина варежка. Синяя, шерстяная, совсем маленькая. Одна.
Сергей взял её, положил в карман. Завтра позвонит Юля, спросит. Нашёл, скажет он. Нашёл.
Он постоял ещё немного. Потом зашёл в дом.
Глава 29
Доклад
5 декабря 1939 года. Москва, наркомат обороны
Тухачевский привёз работу сам. Не передал через адъютанта. Приехал лично, в половине девятого, с кожаной папкой и двумя офицерами из своей группы.
Сергей принял их не в Кремле, а в наркомате обороны, на Фрунзенской. Кабинет Ворошилова, одолженный на утро: длинный стол, портрет Ленина, карта Европы на стене. Ворошилов не обиделся. Давно смирился с тем, что Сталин, когда хотел говорить о войне, выбирал место, где ею пахло. Картами, табачным дымом, сапожной ваксой из коридора.
Кроме Тухачевского, Шапошников. Начальник Генштаба пришёл раньше всех, разложил свои бумаги, сел в углу. Слушатель, не докладчик. Но от него зависело, превратится ли доклад в директиву.
— Начинайте, — сказал Сергей.
Маршал встал. Два года назад его везли в расстрельный подвал. С тех пор он изменился: не постарел, а закалился. Глаза стали жёстче, движения скупее, слова точнее.
— Тема доклада: «Характер будущих операций вермахта на Восточном фронте», — начал он. — Работали два месяца. Материалы: польская кампания, данные разведки, трофейные документы из Кубинки, немецкие публикации, испанский опыт. Группа: полковник Иссерсон, комбриг Василевский, майор Баграмян. Я — руководитель.
Сергей отметил фамилии. Иссерсон, теоретик глубокой операции, написал книгу о польской кампании ещё до того, как пороховой дым развеялся. Василевский, штабист от бога. Баграмян. Хорошая группа.
— Главный вывод первый, — сказал Тухачевский. Открыл папку, но не смотрел в неё, знал текст наизусть. — Немцы не будут воевать с нами так, как воевали в восемнадцатом году. И не так, как мы планируем. Они будут воевать по-новому. Польша не исключение, а правило. Метод, который они обкатали и будут применять снова.
Он подошёл к карте. Достал из кармана указку, тонкую, деревянную, с медным наконечником.
— Суть метода. Первое: удар авиацией по аэродромам, узлам связи и штабам в первые часы. Не по войскам, по управлению. Цель: ослепить и оглушить. Лишить командования, связи и воздушного прикрытия до начала наземной операции.
Шапошников сидел неподвижно, карандаш не касался бумаги.
— Второе: танковые клинья. Не широким фронтом, а узкими, глубокими ударами. Танковые и моторизованные дивизии прорывают оборону на участке пятнадцать-двадцать километров и уходят в глубину на пятьдесят-семьдесят километров в сутки. Пехота не поспевает, и не должна. Её задача: расширять прорыв и добивать окружённых. Танки вперёд, пехота следом. Разрыв между ними: сутки, двое.
— А фланги? — спросил Шапошников.
— Фланги открыты. Намеренно. Немцы осознанно идут на риск: контрудар во фланг требует от обороняющегося тех же качеств, связи, скорости, координации. Если у обороняющегося этого нет, открытый фланг не слабость, а приглашение потратить силы впустую. Пока вы собираете контрудар, клин ушёл на сто километров и перерезал ваши коммуникации.
Указка двигалась по карте. Стрелы, синие, резкие, как скальпельные разрезы. Польша: два клина, с