У ворот шлагбаум и часовой — козырнул, увидев номера, шлагбаум поднялся, машина въехала на территорию.
Архангельское. Дворец с колоннами, французский парк с террасами к реке. Теперь — Дом отдыха комсостава РККА.
Сергей вышел из машины у главного корпуса — двухэтажного здания из жёлтого кирпича, с колоннами и широкой лестницей. На крыльце ждал мужчина в белом халате поверх военного кителя, невысокий, полный, лысеющий, с лицом, которое было бы совершенно незапоминающимся, если бы не глаза — тёмные, быстрые, цепкие.
Военврач первого ранга Фридеман, начальник санитарной части. Встречал гостя сам — начальник санатория уехал в Москву.
— Товарищ Сталин, — Фридеман вытянулся, насколько позволяло полное тело. — Добро пожаловать в Архангельское.
— Показывайте, — сказал Сергей. Без рукопожатия, без предисловий. Власик остался у машины: «Сталин» не любил охрану на виду, и за три года Власик это усвоил.
Фридеман повёл по первому корпусу. Широкие светлые коридоры с высокими окнами. Пол паркетный, старый, затёртый тысячами ног, но целый. В воздухе хлорка, йод, что-то лекарственное, и поверх всего — каша из столовой, густая, домашняя.
— Первый корпус — основной лечебный, — говорил Фридеман, шагая чуть впереди и вполоборота. — Восемьдесят коек. Терапевтическое отделение, физиотерапия, грязелечение. Минеральные ванны — привозим из Старой Руссы, своего источника нет.
— Хирургия?
— Перевязочная. Операционной нет: профиль санаторный, не госпитальный. Для серьёзных случаев: эвакуация в Москву, Главный военный госпиталь, сорок минут на машине.
Они шли по коридору мимо палат. Двери открыты, внутри койки, тумбочки, окна в парк. В одной палате трое: двое в пижамах, один в халате, на костылях. При виде белого халата Фридемана подобрались, потом разглядели человека рядом с ним и замерли. Усы, китель, трубка в нагрудном кармане.
Вошёл в палату — трое вытянулись — один с костылей попытался встать по стойке «смирно», покачнулся. Сергей показал рукой: сидите.
— Откуда?
Старший — капитан, лет тридцати, с загорелым обветренным лицом и белой полосой шрама от виска к скуле — ответил первым:
— Халхин-Гол, товарищ Сталин. Осколочное ранение, контузия. Лечусь третью неделю.
— Как лечат?
Капитан замялся. Скользнул взглядом к Фридеману — быстро, неуловимо. Фридеман стоял в дверях, лицо неподвижное.
— Хорошо лечат, товарищ Сталин. — Голос ровный, казённый.
Сергей смотрел на него. Молча. Капитан выдержал взгляд секунду, две, потом отвёл глаза.
— Товарищ капитан, — сказал Сергей негромко, — я приехал не слушать, как хорошо. Я приехал узнать, чего не хватает. Вам. Лично. Для выздоровления.
Капитан помедлил. Потом — тише, осторожнее:
— Рука. Осколок задел нерв. Пальцы не слушаются, большой и указательный. Врач сказал: нужен массаж, специальный, нервный, и гимнастика. Но массажиста нет. Один на весь корпус, и тот общий, не специалист.
— Массажист? — Сергей повернулся к Фридеману.
— В штате один. Товарищ Сталин, мы дом отдыха, не реабилитационный центр. Массажист работает с усталостью и общими показаниями, специализированного нет.
Кивнул.
Второй, лейтенант, молодой, с левой рукой на перевязи, попал под пулю в Финляндии.
— Плечо. Кость срастается, но рука поднимается вот досюда, — он показал: до уровня груди, не выше. — В госпитале сказали: разрабатывай. А как разрабатывать — не объяснили. Здесь тоже.
Третий, тот что на костылях, сержант, Халхин-Гол, получил осколок в колено. Ходит, но нога не гнётся до конца. Нужна механотерапия, аппарат, который сгибает и разгибает сустав постепенно, по градусу в день. Аппарата в Архангельском нет. Во всём Подмосковье два, оба в Москве, оба заняты.
Три раненых, и ни одного не долечили до конца. А когда начнётся настоящее — раненых будут сотни тысяч.
— Спасибо, товарищи, — сказал Сергей. — Выздоравливайте.
Вышел из палаты — Фридеман шёл рядом, молча, ожидая вопросов.
Заглядывал в кабинеты по дороге. В физиотерапии два аппарата, один сломан — запчасти заказаны год назад, не пришли. Массажный кабинет: один стол, одна пара рук.
— Сколько раненых сейчас? — спросил Сергей.
— Двадцать три. С Халхин-Гола четырнадцать, с финской девять, переведены из московских госпиталей на прошлой неделе. Остальные — обычный контингент, дом отдыха, комсостав на путёвках. Сто двенадцать человек.
— Двадцать три пострадавших среди ста двенадцати отдыхающих.
— Так точно. Мы приспособили левое крыло первого корпуса под них. Перегородили коридор, поставили дополнительные койки. Временное решение.
Временное. Сергей знал, как работают временные решения в этой стране: становятся постоянными. А раненых скоро станет в сто раз больше.
Они вышли во двор. Парк раскинулся перед ними — террасы, подстриженные кусты, Москва-река внизу, за деревьями.
— Покажите второй корпус, — сказал Сергей.
Второй корпус, спальный, для отдыхающих. Шестьдесят коек, заняты все. Комнаты на двоих, паркет, занавески, вид на парк. В коридоре — офицер в спортивном костюме, с газетой под мышкой. Увидел Сталина, газета выпала. Подобрал, вытянулся. Сергей прошёл мимо, кивнув.
На крыльце второго корпуса их догнал дежурный.
— Товарищ Сталин, вас к телефону. Москва, Наркомат обороны.
Фридеман показал на кабинет дежурного — первый этаж, у входа. Сергей вошёл, снял трубку. Голос Поскрёбышева:
— Товарищ Сталин. Тимошенко запрашивает уточнение: полоса наступления шестой армии — левый фланг. Граница с пятой армией по реке Стырь или по дороге Луцк — Ровно?
— По Стыри. Дорогу оставить пятой — им нужна для снабжения. Передайте Шапошникову, пусть внесёт в директиву.
— Понял, товарищ Сталин.
Трубка легла на рычаг. Фридеман ждал в коридоре, деликатно отвернувшись. Тридцать секунд — и санаторный покой треснул.
— Продолжаем, Илья Маркович.
Фридеман вёл дальше. Столовая — просторная, с высокими потолками, бывший зал приёмов. Лепнина на потолке, хрустальные люстры настоящие, не разворовали. Длинные армейские столы с белыми скатертями. Меню на стене: завтрак, обед, полдник, ужин. Каша, щи, котлета, компот.
В углу столовой пятеро в пижамах, один в инвалидной коляске. Сидели отдельно, ели молча. Через два стола от них — полковники в парадной форме, с орденами, пили чай и о чём-то негромко спорили.
— Они вместе едят? — спросил Сергей.
— Да, товарищ Сталин. Столовая общая. Раненым усиленный паёк: молоко, масло, белый хлеб. Остальным стандартный.
Посмотрел на человека в коляске — молодой, двадцать пять, может, меньше. Обе ноги в гипсе. Ел правой рукой, левая в лубке. Лицо спокойное, отвыкшее что-то выражать.
Отвернулся — на секунду мелькнула непрошеная картина: эта столовая, эти люстры, но вместо столов каталки, вместо скатертей бурые от крови простыни. Отогнал.
— Пойдёмте на воздух. — Он направился к выходу.
Вышли в парк и пошли по аллее — Фридеман на полшага сзади. Осень, тишина, птицы. Москва-река блестела внизу.
— Илья Маркович, — сказал Сергей.