— Но третий раздел, маршруты, — это НКПС. Железные дороги — не моя территория. Четвёртый, графики демонтажа, — это наркоматы. Заводы знают директора, директора подчиняются наркомам. И вот здесь я упёрся.
Сергей отложил папку. Смотрел на Вознесенского. Молодой человек с серьёзным лицом, который пытается сделать невозможное. Спланировать эвакуацию страны за полтора года до войны, не привлекая внимания, не пугая людей, не давая врагу понять, что готовимся.
— Расскажите подробнее.
— Для маршрутов мне нужны данные о пропускной способности. Не общие, детальные. Сколько пар поездов в сутки, где однопутные участки, где разъезды, где узкие места. Я обратился к Кагановичу через вашу записку. Он дал. Но задал вопрос.
— Какой?
— «Зачем Госплану пропускная способность восточного хода?»
Сергей кивнул. Каганович не дурак. Нарком путей сообщения понимает, что такие запросы не делают просто так. Если Госплан интересуется, сколько эшелонов можно пропустить на восток, значит, кто-то планирует что-то двигать на восток. Много чего.
Вознесенский достал из портфеля отдельный лист. Машинопись, одна страница, подпись внизу.
— Ответ Кагановича.
Сергей прочитал. Цифры сухие, точные: восточный ход двадцать четыре пары в сутки, южный обход через Казань восемнадцать, северный через Пермь четырнадцать. Всего пятьдесят шесть пар. Свободный резерв, с учётом текущих перевозок, десять-двенадцать пар.
Один эшелон — один завод. Точнее, часть завода: станки, оборудование, материалы. Средний завод — пять-шесть эшелонов. Крупный, вроде Кировского или Харьковского, — до двадцати.
Десять-двенадцать свободных пар в сутки. Это триста-триста пятьдесят эшелонов в месяц. Если каждый завод — пять эшелонов, за месяц можно вывезти шестьдесят-семьдесят заводов. Двести заводов — три месяца минимум. Но это если всё идеально: нет бомбёжек, нет разбитых путей, нет паровозов, которые ломаются в пути, нет забитых станций.
В реальности — дольше. Гораздо дольше.
Внизу приписка от руки, почерк размашистый, нетерпеливый: «Н. А., если вы собираетесь двигать двести заводов одновременно, у меня плохие новости. Только последовательно, по двадцать в декаду. Три месяца минимум. И страна в эти три месяца не ест, не топит и не строит. Потому что вагоны будут заняты вашими станками».
Каганович. Прагматик, который видит реальность, а не планы. Железные дороги — его территория, он знает каждый километр, каждый разъезд. И он понимает, что эвакуация двухсот заводов парализует страну.
— Каганович прав.
— Прав. И это первая проблема. Если начнётся война и мы потеряем западные области, придётся выбирать: либо эвакуируем заводы, либо возим хлеб и уголь. И то, и другое одновременно — невозможно.
Вознесенский закрыл папку. Руки лежали на сером картоне, пальцы чуть подрагивали.
— Вторая проблема — наркомы.
— Рассказывайте.
— Для графиков демонтажа нужны данные от заводов. Что снимается, в каком порядке, сколько людей требуется, какое время. Прессовый цех за три дня, литейный за неделю, сборочный за две. Это знают только директора. Директора подчиняются наркомам. Я не могу спросить напрямую, не имею права по субординации. Пошёл через наркомов.
— И?
— Шахурин выслушал. Нарком авиапромышленности, толковый человек, понимает с полуслова. Принял меня в кабинете, усадил, налил чаю. Слушал внимательно, кивал. Потом сказал: «Понимаю задачу, Николай Алексеевич. Важное дело».
Вознесенский помолчал. Лицо напряжённое.
— А потом сказал другое. Встал, подошёл к окну. И говорит, глядя на улицу, не на меня: «Но вы понимаете, в каком я положении? Новые машины идут в серию, три типа одновременно. У меня заводы работают в три смены, и на каждом не хватает инженеров. Если я сейчас сниму человека и посажу на ваш проект, это месяц задержки. Месяц — десять самолётов. Вы хотите, чтобы я готовился к отступлению за счёт подготовки к войне?»
— Что вы ответили?
— Ничего. Он прав. С его точки зрения, абсолютно прав. Самолёты нужны сейчас. Эвакуация — может быть, никогда. Я бы на его месте ответил так же.
— Ванников?
— Ванников, нарком вооружений. С ним сложнее.
Вознесенский достал из портфеля записную книжку, полистал.
— Встречались пятого января. Он не отказал прямо. Сказал: «Дайте месяц, Николай Алексеевич. Соберу данные с заводов, подготовлю справку». Я поблагодарил, ушёл.
— Месяц прошёл.
— Месяц прошёл. Данных нет. Звоню в наркомат, секретарь говорит: Борис Львович на совещании. Перезвоните в четыре. В четыре — на заводе. Перезвоните завтра. Завтра — срочный выезд в Тулу. Послезавтра — приём у Молотова.
— Саботаж?
— Не думаю. Просто у него сто других дел, и моё не приоритет. Заводы работают в три смены, план по винтовкам горит, брак по пулемётам растёт, артиллерия отстаёт. Какая эвакуация, когда не хватает рук на текущее производство? Он не против, он просто занят.
— Сергеев?
Вознесенский чуть улыбнулся. Первая улыбка за весь разговор, усталая, но искренняя.
— Сергеев дал. Нарком боеприпасов. Единственный из трёх.
— Расскажите.
— Позвонил ему двадцатого января. Объяснил задачу. Он выслушал, помолчал, потом сказал: «Приезжайте завтра в десять. Всё будет готово». Я не поверил, но приехал.
Вознесенский покачал головой, словно всё ещё не верил.
— Он сам приехал в Госплан. С папкой. Сел со мной на два часа, объяснял детали. Вот, говорит, завод номер пятнадцать, Тула. Патронный. Демонтаж первой очереди — три дня, второй — неделя. Вот завод номер сорок два, Подольск. Пороховой. Здесь сложнее, химия, нужны специалисты. Две недели минимум.
— Почему он?
— Не знаю точно. Может быть, понимает лучше других. Он воевал в гражданскую, видел, как армия остаётся без патронов. Может быть, видел что-то, чего не видели Шахурин и Ванников. А может, просто исполнительный человек, который делает то, что просят.
Сергей обернулся к окну. Февральская Москва за стеклом: серая, снежная, тяжёлая. Дымы котельных поднимаются вертикально, безветрие. Город живёт своей жизнью, не зная, что в этом кабинете планируют его спасение. Или эвакуацию. Что, в сущности, одно и то же.
— Есть ещё проблема, — сказал Вознесенский за спиной.
— Молотов.
— Молотов. Он вызвал меня на прошлой неделе. В Совнарком, в свой кабинет.
Сергей не обернулся. Смотрел на снег за окном.
— Что сказал?
— Начал издалека. Спросил, как идёт работа над планом. Я доложил: двести заводов, площадки, маршруты. Он слушал, кивал. Потом снял пенсне, протёр — вы знаете эту его привычку — и сказал: «Будьте осторожны, Николай Алексеевич».
— В каком смысле?
— Объяснил. Если немцы узнают, что мы готовим перемещение промышленности на восток, они прочитают это как подготовку к войне. Или, что хуже, как признак, что мы не верим в свою армию. Не верим, что удержим границу.
Вознесенский тоже встал, подошёл к карте на стене. Показал на линию границы.
— Вот, говорит, граница. Новая, сентябрьская. Мы стоим в трёхстах километрах от Варшавы, в четырёхстах от Берлина. Немцы знают, что мы