Крепость, мост, железнодорожный узел, ёмкость казарм. Гудериан отдаст — протокол подписан. Но уходя — запомнит. Каждый метр, каждую дорогу, каждый подъезд к мосту. Разведка не только бинокли и агенты. Это генерал, который однажды стоял на позиции и потрогал стену руками.
— Александр Николаевич, — сказал Сергей. — Передайте Шапошникову: как только мы примем Брест у немцев, немедленно — инженерная комиссия. Крепость, мосты, подходы. Состояние укреплений, что можно усилить, что нужно строить заново. Срок доклада неделя после приёма.
Поскрёбышев записал. Беззвучно, ровно, ни одного лишнего движения.
— И ещё. Завтра, после пяти тридцати — режим постоянной связи со штабами фронтов. Доклады каждые два часа, как согласовано. Все — ко мне на стол. Я буду здесь с четырёх утра.
— Понял, товарищ Сталин.
Поскрёбышев вышел. Допил чай — холодный, горький.
Десять вечера. Завтра в пять тридцать нота будет вручена, и одновременно — войска двинутся. Семь с половиной часов. Всё готово: директивы доведены, части на исходных, связь проверена. Сделано всё, что можно сделать из кабинета. Дальше — армия, дороги, грязь, люди; от него это уже не зависело. Или зависело, но через длинную цепочку приказов, шифровок, телефонных звонков, каждое звено которой может дать сбой.
Он собрал папки, выключил лампу. Власик ждал у машины — молча, как всегда.
Ближняя дача — ворота, гравий, сосны. Дом тёмный, только в прихожей горит свет, оставленный прислугой. Сергей прошёл в кабинет, зажёг настольную лампу. Сел в кресло.
Тишина. Абсолютная, загородная, той породы, что давит на уши. Ни машин, ни голосов, ни трамваев. Только сверчок где-то за стеной и ветер в соснах — ровный, монотонный, как белый шум.
На столе — фотография Светланы в рамке: тринадцать лет, школьная форма, косички. Снимок сделан весной — до Халхин-Гола, до Финляндии, до Пакта. В мире, который ещё притворялся мирным.
Рядом лежала карта. Не штабная, маленькая, из атласа, вырванная и положенная под стекло. Западная граница СССР. Сергей смотрел на неё каждый вечер — как больной смотрит на рентгеновский снимок, зная диагноз.
Завтра граница сдвинется на запад. Новые города, новые дороги, новые люди. Миллионы людей лягут спать польскими гражданами, проснутся советскими. Для них это перемена власти. Для него — триста километров пространства, через которые Гудериану придётся пробиваться, прежде чем дойти до старой границы.
Триста километров — трое суток марша для танковой дивизии при хороших дорогах, целых мостах, без арьергардов. Если дороги плохие, мосты взорваны, на каждом перекрёстке — арьергард, то неделя. Две. Каждый лишний день — эшелон резервов, подтянутый из глубины. Дивизия, развернувшаяся на рубеже. Батарея, окопавшаяся на высотке.
Но для этого пространство нужно подготовить. Дороги разведать и нанести на схемы. Мосты заминировать и подготовить к подрыву. Узлы обороны наметить и укрепить. Склады разместить так, чтобы не достала авиация. Аэродромы не у самой границы, где их расстреляют в первый час, а в глубине, с рассредоточением, с запасными полосами.
Если этого не сделать — склады останутся у границы и будут захвачены в первые дни. Аэродромы — у границы, авиация уничтожена на земле. Мосты — целёхонькие, противник пройдёт по ним, не сбавив скорость.
Здесь так не будет.
Открыл ящик стола, достал тетрадь. Обычная, общая, в клетку, купленная в канцелярском магазине на Арбате — Поскрёбышев покупал, по три штуки в месяц. В этих тетрадях Сергей вёл записи, не доверяя их ни шифровальщикам, ни машинисткам. Списки, планы, расчёты — его личная бухгалтерия войны, ещё не начавшейся.
Открыл на чистой странице и написал: «17.09.39. Начало операции».
Ниже шёл столбец.
'Проверить по результатам:
— время прохождения приказа (хронометраж Шапошникова)
— потери связи (где, когда, причина, длительность)
— отставание частей от графика (кто, насколько, почему)
— снабжение (обеспеченность боеприпасами, горючим, продовольствием на 3-й, 5-й, 10-й день)
— инциденты с местным населением
— контакты с немецкими войсками на демаркационной линии
— кадровые выводы (отдельный список)'
Закрыл тетрадь, убрал в ящик, запер на ключ. Ключ убрал в карман кителя, рядом с трубкой и фотографией Якова, которую носил с собой после того письма.
Встал, прошёл к окну. Темнота за стеклом плотная, осенняя. Сосны стояли чёрными столбами, неподвижные. Где-то далеко, за лесом, за Москвой, за сотнями километров дорог и полей — полмиллиона человек лежали в палатках, в землянках, в домах, отведённых под постой, и ждали утра. Кто-то спал. Кто-то курил, глядя в темноту. Кто-то писал письмо домой — на всякий случай, хотя говорили, что стрелять не будут.
Сергей знал это чувство. Не из этой жизни, из прошлой. Сирия, две тысячи пятнадцатый. Ночь перед выходом на позицию. Лежишь в палатке, смотришь в брезентовый потолок, слушаешь храп соседа и перебираешь в голове: автомат проверен, магазины снаряжены, рация заряжена, аптечка укомплектована. Всё сделано. И всё равно не спишь, не от страха, от ожидания. Тело знает: завтра всё изменится. И готовится — помимо воли, помимо разума, на уровне мышц и нервов.
Тогда он отвечал за взвод. Сейчас — за полмиллиона.
Отошёл от окна и лёг на диван в кабинете — не раздеваясь, в кителе и сапогах. Привычка сержанта, спать одетым перед выходом. Тело помнило.
Закрыл глаза. Карта под веками — стрелки, рубежи, реки. Через несколько часов красные и синие встретятся на линии, прочерченной карандашом Риббентропа и Молотова четыре недели назад. Два хищника, поделившие добычу.
Часы на стене тикали. Полночь.
Телефон зазвонил резко, оглушительно в тишине. Открыл глаза, посмотрел на аппарат — не взял. Три звонка, четыре, пять — смолкло. Кто-то из аппарата проверял связь, рутина. Или Шапошников хотел доложить, что эшелон номер такой-то прибыл. Или Тимошенко — что артиллерия заняла позиции.
Утром. Всё утром.
Тишина вернулась. Пять с половиной часов до начала.
Глава 6
Семнадцатое
17 сентября 1939 года. Москва, Кремль
В четыре утра Кремль был мёртв. Коридоры пустые, лампы через одну, экономия, в углах тени сливались с полом. Часовые у дверей стояли так неподвижно, что казались частью стен.
Собственные шаги звучали метрономом — гулко, отражаясь от потолка и возвращаясь назад. Сергей не спал. Лежал два часа, задремал на сорок минут, проснулся в три пятнадцать. Мозг уже не отключался — знал: сегодня.
Оперативная комната Генштаба находилась в подвальном этаже, за двумя постами охраны. Низкий потолок, бетонные стены,