Капитан поднял глаза.
— Это приказ, — добавил Фридеман. И, помолчав: — Сверху.
Капитан кивнул и опустил взгляд на свою руку — сжал кулак, не до конца, два пальца не согнулись, разжал, снова сжал.
Глава 5
Ночь перед
16 сентября 1939 года, вечер. Москва, Кремль
Молотов положил на стол два листа машинописи.
— Нота Польскому правительству. Окончательный текст.
Взял. Бумага тонкая, наркоминдельская, с водяным знаком. Текст отпечатан через полтора интервала, без единой помарки. Молотов не терпел помарок — считал, что документ, определяющий судьбу государств, должен выглядеть так, будто его выбили в граните.
«Польско-германская война выявила внутреннюю несостоятельность Польского государства. В течение десяти дней военных операций Польша потеряла все свои промышленные районы и культурные центры. Варшава как столица Польши не существует более. Польское правительство распалось и не проявляет признаков жизни. Это означает, что Польское государство и его правительство фактически перестали существовать».
Сергей читал медленно. Формулировки сухие, протокольные, без единого лишнего слова. Молотовская школа: минимум прилагательных, максимум утверждений. Каждое предложение — гвоздь, вбитый в крышку гроба.
«Тем самым прекратили своё действие договоры, заключённые между СССР и Польшей. Предоставленная самой себе и оставленная без руководства, Польша превратилась в удобное поле для всяких случайностей и неожиданностей, могущих создать угрозу для СССР. Поэтому, будучи доселе нейтральным, Советское правительство не может более нейтрально относиться к этим фактам».
— Дальше, — сказал Сергей.
«Советское правительство не может также безразлично относиться к тому, что единокровные украинцы и белорусы, проживающие на территории Польши, брошенные на произвол судьбы, остались беззащитными. Ввиду такой обстановки Советское правительство отдало распоряжение Главному командованию Красной армии дать приказ войскам перейти границу и взять под свою защиту жизнь и имущество населения Западной Украины и Западной Белоруссии».
Дочитал, положил листы на стол. Молотов ждал — руки сложены, ничего не выражая. Он знал текст наизусть — писал сам, правил трижды, каждое слово взвешено.
— «Внутренняя несостоятельность», — произнёс Сергей. — Уберите.
Молотов чуть приподнял бровь.
— Почему?
— Потому что это оценка, а не факт. Мы констатируем: правительство бежало, армия разгромлена, столица в осаде. Это факты, их не оспоришь. А «несостоятельность» — суждение, и поляки будут с ним спорить десятилетиями.
Молотов молчал. Пальцы на столе сомкнулись чуть плотнее — единственный признак того, что он не согласен.
— Товарищ Сталин, формулировка «внутренняя несостоятельность» отражает позицию, которую мы занимаем публично. Польша распалась не из-за внешнего удара, а из-за собственных пороков — вот что мы хотим сказать. Это снимает ответственность с Германии и, косвенно, с нас.
— Вячеслав Михайлович, через пять лет, через десять, через двадцать этот текст будут разбирать историки. И слово «несостоятельность» будут читать как оправдание агрессии. Поляки — десять поколений подряд — будут тыкать нас этим словом. Зачем давать им аргумент?
Молотов вертел карандаш между пальцами — медленно, точно, как вертят ручку, обдумывая ход.
— Что предлагаете взамен?
— Ничего. Просто уберите. «Польско-германская война выявила, что Польское государство оказалось неспособно противостоять агрессии». Факт. Армия разбита — факт. Правительство бежало — факт. Выводы — пусть делают сами.
Молотов достал карандаш, вычеркнул «внутреннюю несостоятельность», вписал поверх. Почерк мелкий, аккуратный, бухгалтерский. Перечитал, и кивнул.
— Принимается. Что ещё?
Перечитал второй абзац.
— «Удобное поле для всяких случайностей и неожиданностей» — это что?
— Стандартная дипломатическая формулировка. Обоснование вмешательства: территория без власти создаёт угрозу соседям.
— Звучит как будто мы боимся, что в Западной Белоруссии случится что-то непредвиденное. Вроде землетрясения. Мы не боимся — мы входим, потому что решили войти. Формулировку можно оставить, она достаточно обтекаема. Но добавьте после неё конкретику: «в том числе угрозу безопасности западных границ СССР». Конкретный интерес, конкретная причина.
Молотов вписал, перечитал весь текст и положил карандаш.
— Готово. Вручаю завтра в пять тридцать послу Гжибовскому. Одновременно — копию Шуленбургу в германское посольство.
— Гжибовский примет?
— Обязан. Если откажется — оставим в приёмной и зафиксируем актом. Юридически нота вручена, независимо от того, берёт он её в руки или нет.
Встал, подошёл к окну. Кремль вечером — огни на башнях, тёмная Москва-река внизу, отражения фонарей на воде. Спокойный сентябрьский вечер — последний перед тем, как полмиллиона человек перейдут границу.
— Вячеслав Михайлович. Одна просьба. Когда будете говорить с Гжибовским — без злорадства. Сухо, коротко, по делу. Польша не враг. Была буфером, стала жертвой. Мы входим не добивать, а забирать то, что причитается. Тон деловой, не торжествующий.
Молотов позволил себе еле заметную усмешку.
— Товарищ Сталин, я двадцать лет разговариваю с послами. Ни один не видел на моём лице того, чего я не хотел показать.
— Знаю. Поэтому и прошу.
Молотов не уходил — стоял у двери, рука на ручке. Потом вернулся к столу и сел.
— Чаю? — спросил Сергей.
Молотов кивнул.
Поскрёбышев принёс два стакана в подстаканниках, сахарницу, ушёл. Они пили молча — две минуты, может, три. За окном темнело. Завтра Молотов сядет напротив польского посла и зачитает текст, перечёркивающий государство. Послезавтра газеты всего мира напечатают его фамилию рядом со словом «агрессия».
Допил, поставил стакан точно на блюдце и встал.
— До завтра, товарищ Сталин.
— До завтра.
Дверь закрылась. Сергей остался один.
Карта на стене, та самая, со стрелками, обновлёнными сегодня утром. Немецкие синие стрелки уже упёрлись в Варшаву. Завтра появятся красные.
Поскрёбышев вошёл в девять — с вечерней почтой, чаем и лицом, на котором ничего нельзя прочитать. Александр Николаевич обладал талантом полной непроницаемости: за три года Сергей не видел на этом лице ни удивления, ни тревоги, ни радости. Может, Поскрёбышев их не испытывал. Может, испытывал, но прятал так глубоко, что они не добирались до поверхности.
— Вечерняя сводка, товарищ Сталин.
Взял папку — разведсводка НКВД — обстановка на западной границе. Всё по плану: дивизии на исходных, боеприпасы подвезены, связь проверена. Рапорты с обоих фронтов: готовы.
Отдельной строкой — шифровка из Бреста.
«Немецкие войска (XIX армейский моторизованный корпус генерала Гудериана) вошли в Брест-Литовск 14 сентября. Крепость взята после двухдневного штурма. Гарнизон сопротивлялся. Немцы понесли потери — до 40 убитых, точные данные уточняются. Город — под контролем вермахта. Население — запугано, на улицах патрули. Комендантский час».