— Это я понял сам. Лопатин подтвердил.
Сергей встал, подошёл к окну. Сосны за стеклом, небо розовое, закат догорает.
— Истребители. Какой полк?
— Любой, где летают. Не штабной, не учебный. Строевой. На границе или рядом.
— Ты понимаешь, что через год может быть война.
— Понимаю.
Голос спокойный. Без бравады, без страха. Просто факт.
— И что истребительный полк в первый день на аэродроме. Под бомбами. Немцы начнут с авиаударов, это очевидно. Польша показала.
— Если аэродром рассредоточен и капониры построены, не под бомбами. — Василий говорил уверенно, как на экзамене. — Нам на лекциях рассказывали. Директива Смушкевича. Рассредоточение по площадкам, укрытия для машин, дежурные звенья в воздухе. Если всё сделано правильно, потери в первый день — двадцать процентов, не шестьдесят.
— Откуда такие цифры?
— Из лекций. Анализ польской кампании. Поляки потеряли шестьдесят процентов авиации на земле, потому что стояли кучно и без укрытий. Если рассредоточиться — меньше.
Сергей обернулся. Посмотрел на сына. Загорелое лицо, прямой взгляд, мозоли на ладонях. Уже не мальчик. Курсант, который знает свою профессию. Который готов воевать.
— Хорошо. Истребители. Я не буду мешать. Распределение будет честным, без моего вмешательства. Но есть условие.
— Какое?
— Навигация. Три недостаточно. Подтяни до четырёх. Минимум.
Сергей вернулся к столу. Сел напротив.
— Лётчик, который не может рассчитать курс на запасной аэродром, — мёртвый лётчик. Не от врага. От горючего, которое кончилось. От тумана, в котором заблудился. От ошибки в расчётах, которая привела не туда.
— Я понимаю.
— Лопатин прав: реакцию не научишь. Но навигацию — можно. Это математика, это практика, это работа. Работай.
Василий помолчал. Потом кивнул.
— Подтяну. К выпуску будет четыре.
— И второе. Никаких привилегий. Ни в школе, ни в полку. Если предложат — откажись. Если дадут без спроса — верни.
Сергей наклонился вперёд.
— Будут люди, которые захотят помочь. Не из доброты. Из расчёта. Командир, который даст тебе лишний вылет, пока другие сидят на земле. Техник, который проверит твою машину первой, а остальные подождут. Штабной, который переведёт тебя поближе к Москве, подальше от фронта.
Он помолчал.
— Каждый из них будет думать, что делает одолжение сыну Сталина. Что я буду благодарен. Что это поможет карьере. На самом деле — каждый из них превращает тебя в калеку.
— Почему?
— Потому что лётчик, которого не проверяют, разучивается летать. Лётчик, которого прикрывают, не учится выживать. Лётчик, которого держат в тылу, не становится асом. Привилегии — это яд. Медленный, сладкий, смертельный.
Василий слушал. Глаза серьёзные, сосредоточенные.
— Я знаю историю одного лётчика, — продолжал Сергей. — Сын большого человека. Получил звание раньше срока, получил полк, которым не умел командовать. Летал меньше подчинённых, но медалей имел больше. Все знали, что он — сын. Все подыгрывали. И в итоге он сломался. Не в бою — после войны. Потому что без привилегий не умел жить, а привилегии кончились.
— Это про меня?
— Это про то, каким ты можешь стать. Если позволишь.
— Я не позволю.
— Верю. Но проверю.
Василий кивнул. Понял.
Тишина. За окном птица пела, длинно, переливчато. Соловей, наверное. Рано для соловья, апрель только начался. Но похоже.
— Отец.
— Да?
— Можно вопрос?
— Можно.
Василий помедлил. Потёр подбородок. Жест взрослый, не мальчишеский. Жест человека, который думает, прежде чем говорить.
— Яков рассказывал про Халхин-Гол. Как было на самом деле. Он говорит, что ты изменился.
— В чём?
— Он говорит, что раньше тебе было всё равно. Не совсем всё равно, но… отстранённо. А теперь нет.
Василий посмотрел на него прямо.
— Что раньше ты не приехал бы к Гале в больницу. Не спросил бы Якова про его плечо. Не отправил бы его на фронт — и не ждал бы обратно. Раньше ты не замечал нас. Теперь — замечаешь.
Сергей смотрел на сына. Девятнадцать лет. Почти мужчина. Который видит больше, чем кажется.
— Я постарел, — сказал он медленно. — Война старит. Не эта война, которая будет. Предыдущая. То, что было до тридцать седьмого.
Он повернулся к окну. Закат догорал, небо темнело. Первые звёзды проступали сквозь синеву.
— Я потерял людей, которых не должен был терять. Принял решения, которые нельзя было принимать. И понял, что дальше так нельзя.
— Каких людей?
— Многих. Ты не знаешь их имён. Военных, учёных, инженеров. Людей, которые могли бы сделать страну сильнее. Которые были нужны. Которых я уничтожил — сам или позволил уничтожить.
Тишина. Соловей за окном замолчал.
— Почему?
— Потому что боялся. Потому что не доверял. Потому что слушал тех, кому нельзя было слушать. Потому что был… другим человеком.
Сергей обернулся.
— Но это было. Отменить нельзя. Можно только не повторять.
— Я рад, — сказал Василий негромко. — Что ты изменился. Яков тоже рад. И Светлана.
— Светлана знает?
— Светлана всё чувствует. Она ещё маленькая, но умная. Говорит: «Папа стал добрее».
Сергей усмехнулся. Светлана. Четырнадцать лет, рыжие косички, острый ум. Его дочь, которая видит то, чего не видят взрослые.
— Ужинать будешь?
— Буду.
Позвал Валентину, экономку. Она накрыла в столовой: картошка, котлеты, салат из свежих огурцов. Чай с сушками. Просто, по-домашнему. Так, как Сергей любил.
Ели молча сначала. Потом Василий стал рассказывать сам, без вопросов. Про Качу: аэродром на обрыве над морем, ветер бросает машину на посадке. Полоса короткая, склон крутой. Ошибёшься — в море. Курсанты шутят: «Кто не умеет плавать, пусть учится».
Про Лопатина, который не любит, когда курсанты оправдываются. «Ошибся — скажи: ошибся. Объяснения потом». И который однажды посадил машину с заглохшим двигателем на полосу длиной триста метров. Все думали — разобьётся. А он сел, вышел, закурил.
Про курсанта Покрышкина, который спорит с преподавателями и которого за это не любят.
— Покрышкин, — повторил Сергей. Имя, которое он знал.
— Ты его знаешь?
— Нет. Расскажи.
— Александр. Старше меня лет на восемь. Из Новосибирска. Работал на заводе слесарем, потом в аэроклубе, потом поступил в школу. Серьёзный, молчаливый. Читает всё время — не художественное, а техническое. Чертежи самолётов, справочники по моторам, отчёты о боях.
— И летает хорошо?
— Лучше всех на курсе. Может быть, лучше всех в школе. Лопатин говорит: «Покрышкин думает в воздухе. Другие летают, он думает». Он разбирает каждый бой, каждый манёвр. Рисует схемы, считает углы атаки. Другие смеются, говорят — зачем? Бой есть бой, там не до расчётов. А он говорит: «Бой выигрывается до боя».
— Но с ним трудно?
— Трудно. Думает быстрее, чем говорит. Видит ошибки раньше, чем преподаватели их заметят. Злится, когда другие не успевают за его мыслью. Спорит с инструкторами, доказывает, что они неправы. На прошлой неделе поспорил с начальником штаба. Сказал, что тактика