Чуть лучше. Но достаточно ли?
Сергей встал и вышел последним. В коридоре пусто. Шаги гулко отдавались от стен. За окнами — Москва. Март, первая оттепель. Снег тает, вода течёт по улицам.
Полтора года до войны. Может быть, меньше.
Он спустился по лестнице и вышел на улицу. Машина ждала у подъезда. Водитель открыл дверь.
— В Кремль, товарищ Сталин?
— На дачу. Нужно подумать.
Машина тронулась. Москва проплывала за окном — серая, мокрая, весенняя. Мирный город, которому оставалось полтора года до бомбёжек.
Четырнадцать суток до Минска. Это лучше, чем шесть. Но всё равно слишком быстро.
Нужно больше. Нужно лучше. Нужно успеть.
Глава 43
Курсант
Весна 1940 года. Москва, Ближняя дача
Весна пришла рано. Снег сошёл к середине марта, земля подсохла к апрелю. Сосны вокруг дачи стояли зелёные, яркие, пахли смолой. Первые птицы вернулись из тёплых краёв, наполняли воздух пением.
Сергей любил весну на даче. Тишина, свежий воздух, никаких посетителей. Здесь можно было думать. Здесь можно было быть просто человеком, а не Сталиным.
Василий позвонил с вокзала. Не домой, на коммутатор Кремля, через Поскрёбышева. Правильно. По уставу. Курсант военного училища не звонит напрямую, даже если его отец — глава государства.
Поскрёбышев доложил в три:
— Василий Иосифович прибыл поездом из Симферополя. Каникулы, неделя. Спрашивает, когда примете.
— Пусть приезжает к семи. На дачу.
Василий приехал в шесть сорок. Раньше, чем нужно. Нетерпение молодости, которое ещё не научился скрывать.
Вошёл быстро, по-курсантски: плечи развёрнуты, подбородок поднят, шаг широкий. Форма повседневная, но чистая, отглаженная. Петлицы курсанта, на рукаве шеврон лётной школы. На сапогах пыль, не успел почистить. Или не стал — добирался с вокзала, не до того.
— Здравствуй, отец.
— Здравствуй. Садись.
Сел. Руки на коленях, спина прямая. Привычка, которую вбивают на первом курсе. Осанка пилота, которая остаётся на всю жизнь.
Загорел. Лицо обветренное, губы потрескались. Крымское солнце, крымский ветер. Кача — это южный берег, открытое море, солнце круглый год. Курсанты там становятся смуглыми, как матросы.
Девятнадцать лет. Второй курс Качинской школы. Сын Сталина, который учится летать.
Сергей смотрел на него и думал о том, чего Василий не знал. О том, что было в другой жизни. Василий Сталин — генерал-лейтенант в тридцать лет. Командир авиадивизии, потом корпуса. Герой войны или карьерист, который пользовался фамилией? Источники расходились. Одни говорили — храбрый лётчик, настоящий командир. Другие — пьяница, самодур, выдвиженец по блату.
Правда, наверное, посередине. Как всегда.
После войны — падение. Арест, тюрьма, ссылка. Смерть в сорок один год от алкоголизма. Сын Сталина, который не пережил отца надолго.
Здесь будет иначе. Здесь Василий не станет генералом в тридцать лет. Здесь он будет расти как все, без привилегий. Если выживет на войне — хорошо. Если нет… Сергей отогнал эту мысль.
— Как долетел?
— Не долетел. Доехал. Поездом, двое суток.
Голос ровный, без жалобы. Констатация факта.
— А хотелось бы?
Василий усмехнулся. Отцовская усмешка, только моложе. Та же складка у губ, тот же прищур.
— На Ут-2 до Москвы семь часов. Может, шесть с попутным ветром. Но курсанту самолёт не дадут. А попроси я — дадут, потому что фамилия.
— Поэтому поезд.
— Поэтому поезд. Плацкарт, верхняя полка, чай из титана. Как все.
За окном весенний вечер. Сосны, первая зелень на газоне, птицы. Солнце садилось, бросая длинные тени. Воздух пах землёй и молодой листвой.
— Расскажи про учёбу.
Василий выпрямился ещё больше. Доклад. Привычка, которую не отключишь.
— Закончил пилотажный курс. Сто двадцать часов на УТ-2, восемьдесят на И-16. Оценки: четыре по технике пилотирования, пять по воздушной стрельбе, три по навигации. Общий налёт двести часов.
— Три — это плохо?
— Три — это честно.
Он потёр ладони друг о друга. Мозоли, заметил Сергей. Грубые, жёсткие. От ручки управления, от газа, от штурвала. Руки пилота, не руки сына вождя.
— Навигация даётся хуже. Расчёты курса, поправка на ветер, снос. Математика. Считаю медленнее, чем другие. Пока высчитываю курс, ситуация уже изменилась.
— А в воздухе?
— В воздухе лучше. Летаю лучше, стреляю лучше. Чувствую машину. Инструктор говорит — это важнее.
— Кто инструктор?
— Капитан Лопатин. Михаил Петрович.
Василий говорил о полётах иначе. Голос ниже, ровнее. Глаза ярче. Так говорят о том, что любят. О том, ради чего готовы жить и умирать.
— Расскажи про Лопатина.
— Лучший в школе. Все так говорят. Начальник школы говорит, курсанты говорят, даже комиссар говорит, а он Лопатина не любит.
— Почему не любит?
— Потому что Лопатин молчит на собраниях. Не выступает, не критикует, не хвалит. Сидит в углу и курит. Комиссар считает, что это неуважение к коллективу. А Лопатин говорит: «Я лётчик, не оратор. Моё дело — учить летать».
Василий улыбнулся. Редкая улыбка, которую Сергей помнил с детства.
— Он летал в Испании, в тридцать седьмом. Добровольцем. Сбил четырёх немцев на «Мессерах» и двух итальянцев на «Фиатах». Ранен дважды. У него на левой руке двух пальцев нет — осколок снаряда.
Василий показал на своей руке — мизинец и безымянный.
— Врачи хотели комиссовать. Он сказал: «Попробуйте». Летал с одной рукой, пока вторая заживала. Доказал, что может. Оставили.
— Что он рассказывает про Испанию?
— Мало. Говорит: «Там я понял, что такое война». И всё. Но иногда, после полётов, когда курсанты уходят, он сидит у самолёта и смотрит в небо. Один раз я спросил, о чём думает. Он сказал: «О тех, кто не вернулся».
Василий помолчал.
— Он однажды посадил машину с заглохшим двигателем на полосу длиной триста метров. Без шасси, на брюхо. Двигатель отказал на высоте двести метров, над морем. Любой другой прыгнул бы. А он развернул машину, дотянул до полосы, сел. Встал, отряхнулся, закурил. Механики потом говорили — это невозможно. Физически невозможно, машина должна была упасть раньше. А он сделал.
— Что он говорит о тебе?
Василий помедлил. Подбирал слова.
— Он сказал: «У тебя реакция и чувство машины. Это либо есть, либо нет. Научить нельзя. Навигацию подтянешь, там только практика нужна. А реакцию — или родился с ней, или нет».
— Выпуск когда?
— Осень. Октябрь. Потом распределение.
— Куда хочешь?
— В истребители.
Без паузы. Без сомнения. Ответ, который он обдумал давно.
— Почему?
— Потому что хорошо летаю и хорошо стреляю. Навигация в истребителях не главное. Штурмовик должен найти цель по карте, бомбардировщик должен выйти на точку за сотни километров. Истребитель летит туда, где враг. Главное — маневр и глаз.
— Это