Но теперь у меня есть оружие, достойное Сотканного мира. Оружие, созданное из его же кошмаров!
Едва я об этом подумал, как у меня, прямо перед глазами, возникает надпись. И это — не виртуальная реальность.
Это — сообщение от Системы. Только не той, которая сидит у меня в голове, а глобальной, о которой я уже успел позабыть.
Системы, которая решила мне напомнить о себе, и вернуть с небес на землю.
Я поднимаю забрало шлема и читаю:
10… 9… 8… 7…
Внимание!
Активация!
Я слышу сигнал зуммера. Вот такой — бип… бип… бип… Знаете, как показывают в кино — предупреждение по телевизору, перед началом ядерной войны.
Сигнал прерывается, и перед моими глазами, сплошной стеной, валится системная строка ярко-зеленого цвета. А затем появляется вот это:
Проект Феникс.
Запущена финальная фаза игры.
Внимание!
Через 30 секунд будет произведена реконфигурация всех уровней Сотканного мира!
После реконфигурации, слои будут опечатаны без возможности выхода.
Также будут открыты все запертые ячейки.
Внимание!
Разблокировка ячеек необратима!
Все заблокированные в них, будут выпущены!
Внимание!
Всем игрокам приготовиться!
До запуска главного уровня остаётся:
5… 4… 3… 2… 1…
Сообщения исчезают, и я остаюсь один на один с обрушившейся на меня тишиной, в которой я слышу дыхание смерти и голос Некто, который тихо мне говорит:
— Ну, что, ты готов, нейронафт?
— Готов, — глухо, сквозь зубы, отвечаю я.
— Ты не забыл о нашем с тобой уговоре?
— Нет, не забыл.
— Тогда, настало время нам с тобой вернуть, кое-кому, старый должок!
— Нам всем, — с нажимом говорю я, — нужно вернуть старые долги!
— Если это камень в мой огород, — Некто повышает голос, — то, не забывай, благодаря кому, ты, всё ещё жив! Кто тебя довёл до этого уровня и, почему, ты, до сих пор, ещё не стал кормом для тварей Сотканного мира! Моего мира!
— Я… это… знаю, — чеканю я, — и я выполню свою часть сделки с тобой! Можешь не сомневаться!
— А я и не сомневаюсь, — усмехается Некто, — каждый из нас преследует свою цель. Ты — хочешь выжить, а я — хочу от сюда выйти.
— Так, тому и быть! — заканчиваю я эту мысль.
В воздухе повисает пауза, будто Некто тщательно обдумывает мои слова, а затем он говорит:
— Перед тем, как всё начнётся, запомни, всё, что было с тобой до сих пор до этого момента, это было так — разминкой. Главная битва впереди! И, помни, что ты должен выманить сюда Самого, как мы с тобой и обговаривали, а иначе, сделке конец! А я не позавидую тому, кто решит меня обмануть!
Я решаю подыграть Некто, чтобы немного усыпить его бдительность:
— Не переживай, я не стану кормом! — и добавляю: — Ни для кого в этом мире!
— Удачи! — коротко бросает Некто, и я ощущаю, будто моего мозга коснулась ледяная рука.
— Удача мне потребуется, — эхом отзываюсь я, и смотрю на туннель, который начинает медленно, прямо на моих глазах, перестраиваться в нечто иное.
То, что я ещё никогда не видел в Сотканном мире — реконфигурация лабиринта Бесконечности в лабиринт Смерти, из которого нет выхода…
Эпизод 31. Лабиринт Смерти
Я стою. Не двигаюсь. Наблюдаю за тем, что в данный момент происходит, с какой-то фатальной отрешённостью.
Честно говоря, мне сейчас настолько на всё похрен, что меня уже ничем не удивить. А посмотреть здесь, знаете ли, есть на что.
Лабиринт трансформируется прямо на моих глазах. Медленно, но неумолимо, словно чудовище, пробуждающееся от многовекового сна. Он превращается в нечто иное, чем всё, что я видел до сих пор.
Туннель расширяется, увеличивается в размерах, как будто смотреть на удава изнутри в тот момент, когда он пожирает свою добычу. Только эта добыча — это ты.
Стены лабиринта уходят вверх, множатся, превращаются в десятки более мелких ответвлений, как расползающийся клубок змей.
Каждый новый коридор пульсирует, будто живой, и от него исходит слабое свечение. Синеватое, болезненное, будто свет от гнилушек в тёмном лесу.
Каждый сантиметр этой стальной оболочки покрывается нарастающей на неё плотью. Она вылезает из всех щелей, проступает сквозь металл, как плесень сквозь трещины в старом доме.
Плоть серая, дряблая, с прожилками вен, которые вибрируют в такт, какому-то невидимому ритму.
Под моими ногами, как из раскрытых пор кожи, сочится чёрная субстанция.
Она чавкает, булькает, превращается в блевотную жижу и растекается дальше, пока не заполняет пол туннеля на сколько хватает глаз.
Жижа липкая и вязкая. Она пытается обхватить мои ноги, присосаться к ним, удержать на месте.
Я делаю шаг в сторону. С трудом отрываю подошвы с неприятным хлюпающим звуком.
Со свода лабиринта капает кислота. Тягучая, как клей. Она свисает длинными и склизкими нитями, похожими на слюну гигантского зверя.
Кислота падает вниз. Шипит, дымится, и мне приходится уворачиваться, чтобы не попасть под её едкие капли.
Эта субстанция оставляет на стенках туннеля следы, как после ожога. Чёрные, обугленные дыры, которые медленно расползаются во все стороны.
Лабиринт наступает на меня, хотя я стою на месте, оплетает со всех сторон, будто собирается поглотить.
Он меняет форму, шевелится и… дышит. Я чувствую это всей кожей под броней.
Давление воздуха нарастает. Мне становится тяжелее дышать, будто я погружаюсь в воду в водолазном колоколе.
Движение стенок туннеля продолжается до тех пор, пока плоть местами не лопается, как гнилая тряпка, и под ней обнажается проржавевший металл.
Ржавчина осыпается хлопьями, обнажая странные зубчатые механизмы, шестерёнки и провода. Всё это шевелится, скрипит, и пытается собраться в новую форму.
А ещё я слышу нарастающий вой сирены, как это обычно показывают в кино про войну перед воздушной атакой.
Она надрывается. Звук проникает мне в уши, долбит по мозгам, и уже гудит, где-то в глубине моего сознания, отдавая жуткой пульсацией в висках.
Пол под ногами дрожит. Вибрирует. И эта вибрация усиливается с каждой секундой.
Сначала, едва заметно. Потом всё сильнее и сильнее. Пока поверхность, на которой я стою, не начинает ходить подо мной ходуном, как будто я нахожусь на палубе корабля в бурном море.
Мои ноги скользят по жиже, и я упираюсь рукой в стену, чтобы не упасть.
Стена тоже пульсирует под моей ладонью, будто она — живая.
«Что за нах… — думаю я, — такого никогда раньше не было!»
Вскоре сирена достигает своего апогея. Звук становится таким пронзительным, что у меня закладывает уши. А затем, этот звук резко обрывается, словно