Аляска. Вот оно. Вот куда они ударили.
Я подбежал к карте. Аляска — наш дальний форпост, отделенный от основной территории тысячами верст тайги и океана. Золото, пушнина, рыба — все это было важно, но главное — символическое значение. Аляска, которую мой отец, император Александр II, хотел продать американцам, но которую я уговорил его оставить. Аляска, ставшая символом нашей новой политики — не отдавать ни пяди русской земли.
И теперь японцы, эти маленькие желтые человечки, которых мы разбили двадцать лет назад, посмели высадиться на нашей земле. Посмели жечь русские города. Посмели убивать русских солдат.
Я почувствовал, как в груди поднимается знакомая, ледяная ярость. Та самая, которая помогала мне принимать трудные решения. Та, которая заставляла Пантелея убирать террористов одного за другим. Та, перед которой трепетали министры и генералы.
— Сколько кораблей? — спросил я ровным голосом.
— Десять вымпелов, государь. Два броненосца, четыре крейсера, остальные миноносцы. Наших там нет — основные силы флота в Петропавловске и Владивостоке. Помочь не успеем — пока дойдем, Ситка падет.
— Не падет, — сказал я. — Вызови ко мне Макарова и адмирала Алексеева. Немедленно.
Они явились через полчаса — заспанные, но уже в форме, с красными от бессонницы глазами. Макаров — легендарный адмирал, победитель при Босфоре, создатель торпедных катеров, человек-легенда. Алексеев — начальник Главного морского штаба, опытный стратег.
— Господа, — я не стал тратить время на приветствия. — Японцы атаковали Ситку. Что мы можем сделать?
Макаров подошел к карте, мгновенно оценив обстановку.
— Государь, наши основные силы на Тихом океане — Владивосток и Петропавловск. Если выдвинуть эскадру из Владивостока, они будут у Ситки через две недели, не раньше. За это время японцы успеют взять город, разграбить его и уйти. На перехват их мы не выйдем — океан велик.
— Значит, они выбрали идеальную цель, — мрачно сказал Алексеев. — Удар по самому слабому месту. На Аляске у нас мало войск, флот далеко, береговые батареи слабы.
— А если из Петропавловска? — спросил я.
— Те же сроки, государь. И даже больше — зимние шторма замедлят движение.
Я смотрел на карту. Ситка горела. Русские солдаты умирали. А я, император величайшей державы мира, ничего не мог сделать, чтобы спасти их прямо сейчас.
Но я мог сделать другое. Я мог заставить японцев заплатить такую цену, что их внуки будут проклинать этот день.
— Макаров, — сказал я тихо. — А если мы ударим не по Ситке?
Он поднял голову, в глазах блеснул интерес.
— То есть, государь?
— Японцы напали на Аляску. Они хотят, чтобы мы бросили все силы на спасение Ситки, оголили другие направления, а потом ударили там, где мы не ждем. Но они не учли одного.
— Чего, государь?
— Они не учли, что у нас есть оружие, которого нет у них. И что мы можем ударить так, что они этого не выдержат.
Я подошел к своему столу, достал из ящика папку с грифом «Совершенно секретно». Внутри были чертежи, расчеты, докладные записки. То, над чем мы работали последние два года в глубокой тайне.
— Вот, — сказал я, кладя папку на стол. — Баллистические ракеты. Наши «изделия».
Макаров и Алексеев переглянулись. О ракетной программе знали немногие. Артемьев, Циолковский, несколько инженеров, я и Пантелей. Даже министры не были в курсе всех деталей.
— Государь, — осторожно сказал Алексеев. — Ракеты... это, конечно, прорыв. Но их дальность... последний пуск был на сто двадцать верст. До Японии — тысячи верст. До их флота у Ситки — тоже далеко.