— До их флота у Ситки — далеко, — согласился я. — Но до их городов? До Токио? До Иокогамы?
В комнате повисла тишина. Даже Макаров, человек не робкого десятка, побледнел.
— Государь, вы хотите... ударить по японским городам? — голос Алексеева дрогнул.
— Я хочу, — сказал я медленно, — чтобы они поняли: нападать на Россию — смертельно опасно. Я хочу, чтобы каждый японский адмирал, каждый министр, каждый генерал знал: если они посмеют тронуть наш город, наш город в ответ исчезнет с лица земли. Я хочу, чтобы они боялись. По-настоящему боялись. Так, как боялись германцы наших «катюш» с напалмом. Только сильнее.
— Но государь, — Алексеев все еще пытался возражать. — Это же война без правил. Это же... Европа нас не поймет. Англия...
— Англия, — перебил я, — уже воюет с нами. Она просто не объявила войну официально. Японские корабли, атакующие Ситку, построены на английских верфях. Японские офицеры обучались в английских академиях. Английское золото оплачивает эту авантюру. И когда я ударю по Японии, Англия взвоет. Но сделать ничего не сможет. Потому что у них нет такого оружия. И не будет еще лет десять, а то и двадцать.
Я помолчал, глядя на них.
— Господа, я не хочу убивать мирных жителей. Я не монстр. Но я — император. И моя главная обязанность — защищать свой народ. Если я позволю японцам безнаказанно жечь русские города, завтра то же самое сделают немцы в Польше, а послезавтра англичане в Персии. У нас просто не хватит армии, чтобы защитить все границы. Нам нужно оружие сдерживания. Оружие, которое заставит врагов думать, прежде чем нападать.
Макаров молчал. Алексеев кусал губы.
— Сколько ракет у нас есть? — спросил наконец Макаров.
— Четыре боевых образца, — ответил я. — С дальностью сто двадцать — сто пятьдесят верст. Заправлены, готовы к пуску. Полигон под Архангельском.
— Под Архангельском? — удивился Алексеев. — Но до Японии...
— Ракеты мы запустим не из-под Архангельска, — усмехнулся я. — Мы перебросим их во Владивосток. По Транссибу. Это займет дней десять. Как раз к тому моменту, когда японцы, взяв Ситку, начнут праздновать победу.
— Десять дней, — задумчиво сказал Макаров. — А что делать с Ситкой сейчас?
— Сейчас, — я подошел к карте, — мы пошлем телеграмму гарнизону. Держаться. Любой ценой. Обещать подкрепление. И пока японцы будут ждать нашего флота, мы ударим по их городам.
— Государь, — голос Алексеева дрогнул. — Это может изменить мир. Навсегда. Мы откроем ящик Пандоры.
— Ящик Пандоры уже открыт, — ответил я. — В тот момент, когда японские солдаты ступили на русскую землю. Теперь вопрос только в том, кто первый воспользуется его содержимым.
Я помолчал, собираясь с мыслями.
— Приказ: подготовить ракеты к транспортировке во Владивосток. Артемьеву и Циолковскому вылететь туда же — они будут производить окончательную настройку. Макарову — обеспечить максимальную секретность. Если английские шпионы узнают о ракетах раньше времени, эффект внезапности будет потерян. Алексееву — подготовить дезинформацию. Пусть англичане думают, что мы перебрасываем флот к Аляске.
— Будет исполнено, государь, — Макаров встал по стойке смирно.
Алексеев тоже поднялся, но в глазах его я видел сомнение. Он был хорошим адмиралом, но слишком осторожным. Слишком привыкшим к старым правилам. А старые правила в этой войне уже не работали.
Они ушли, а я снова остался один перед картой.
Ситка. Маленький город на краю земли. Сколько там наших? Тысяча, две? Гарнизон — две роты, значит, человек триста. Против японского десанта — несколько тысяч. Они продержатся день, может быть, два. А потом...
Я запретил себе думать об этом. Я не мог позволить жалости помешать моему гневу. Я не мог позволить эмоциям ослабить мою решимость. Я был императором. И император должен быть холоден, как зимняя Невка.