Он поднял руку, откинул прядь волос с моего лица, затем зажал мой подбородок между пальцами — достаточно крепко, чтобы я сглотнула.
— Тогда, полагаю… мне придётся заставить тебя согласиться.
По позвоночнику прошёл медленный, мучительный озноб. Чёрт, да я окончательно поехала головой.
— Видишь ли, — продолжил он, голос его был гладким, как бархат, — у тебя два варианта. Можешь уйти — и никогда больше не услышать обо мне. Он наклонил голову, будто изучал меня под микроскопом. — Или можешь принять моё предложение: власть, контроль, свобода. И, разумеется… то, чего ты хочешь сильнее всего на свете.
Большой палец провёл по моей нижней губе. Живот скрутило. Дыхание сбилось. Я ненавидела, как быстро тело предало голову. Ненавидела, что пульс взлетел, что под кожей вспыхнул пожар, острый и голодный. И он это увидел. Конечно, увидел. Он всегда видел.
Его хватка на моём подбородке чуть усилилась — ровно настолько, чтобы я почувствовала каждый миллиметр между нами, всю эту недопустимую близость, которую он мог в любой момент сократить. Он наклонился ближе, губы скользнули к самому уху. И он прошептал:
— Ты хочешь, чтобы тебя догнали. Чтобы были жестоки. Ты хочешь, чтобы с тобой обошлись грубо. Моё тело застыло. Вены заполнил лёд, мгновенно сменившийся огнём. Он знал. О, чёрт, он знал. Сердце сжалось, как от удара поездом. Кулаки сжались. Жар ударил в низ живота. — Признаться, — продолжил он, как ни в чём не бывало, — я ожидал чего-то… другого. Но ты меня удивила, Адела. Вторая рука скользнула по моей руке — собственнически, медленно. — Ты читаешь книги о мужчинах, которые берут. Которые ломают. Которые владеют. Некоторые в масках. Некоторые — нет. Вот почему я подумал, что тебе понравится капюшон.
Сердце с грохотом билось о рёбра.
— Я тебя убью, — процедила я сквозь зубы.
Его пальцы на подбородке лишь чуть усилили хватку.
— Нет, не убьёшь, — прошептал он. — Мне нужно было убедиться. Понять, чего ты на самом деле хочешь. Он наклонился, дыхание коснулось моих губ. — И теперь… я знаю.
Мозг кричал: ударь его, беги, уходи. Но я не двигалась. Не могла. Тело горело в тех местах, где он меня касался. Но я не шелохнулась. И его ухмылка тут же сказала мне, что он прекрасно знал почему.
— Ублюдок, — прошептала я.
Он рассмеялся — глухо, томно, звук этого смеха прошёлся вибрацией по моим костям.
— О, Адела, — выдохнул он, его пальцы скользнули по моей шее, надавив ровно настолько, чтобы я почувствовала уязвимость. — Ты даже не представляешь, что я мог бы с тобой сделать.
Я должна была испугаться. Может, я и испугалась. Но страх и возбуждение переплелись внутри, обвили рёбра и отравили всё во мне чем-то тёмным, острым и пугающе живым.
Рэйф смотрел на меня так, будто ждал. Ждал, когда я сбегу. Когда сорвусь. Когда сдамся.
Я не сделала ни того, ни другого. Вместо этого я вскинула подбородок, голос мой звучал холодно, несмотря на бурю внутри.
— Думаешь, я позволю тебе использовать меня?
Его ухмылка стала глубже.
— Использовать? — его пальцы скользнули ниже, по пульсу. — Нет, милая. — Его хватка усилилась. — Я собираюсь владеть тобой. Но не притворяйся, что тебе не нравится сама мысль быть использованной.
Я судорожно втянула воздух. Он был прав. И чёрт бы его побрал за то, что он это знал.
Он смотрел на меня так, как смотрит мужчина, который уже считает женщину своей. Который знает: она не уйдёт. Пока что — нет.
— Ты молчишь, — протянул он, с оттенком насмешки. — Думаю, это значит, что ты всё обдумываешь.
Так и было. Потому что, несмотря на то что ярость клокотала под кожей, несмотря на то что вся рациональная часть меня кричала, что он опасен, что он — ошибка, тело меня предавало.
Моя кожа горела под его прикосновением. Живот сжимался от каждого слова, сказанного им тоном, будто я — вещь, которую он может разрушить, если я позволю. Я хотела знать, каково это — быть разрушенной им. Я медленно выдохнула, подняла подбородок:
— И, если я обдумываю?
Голод вспыхнул в его ледяных глазах. Он наклонился, его губы едва коснулись моего уха, и по спине побежала дрожь, мучительно сладкая, а между бёдер вспыхнуло новое пульсирующее желание.
— Значит, ты умнее, чем я думал, — прошептал он.
Внутри бушевала война. Я ненавидела, что он читал эти книги. Что он знал, какой тьме я симпатизирую. Что он изучал меня. Но… Я не могла отрицать, как тянуло ко всему этому.
Как дыхание перехватывало от одного его прикосновения к краю моих рёбер. Как кровь стучала в висках, когда его губы скользнули по моей челюсти, на расстоянии дыхания от кожи.
Господи.
— Ты думаешь, что знаешь меня, — прошептала я, голос был ровным, даже если сердце готово было сдаться.
Его ухмылка была медленной.
— Я знаю.
Пальцы сжались на краю стола за моей спиной.
— Тогда скажи… что я собираюсь сделать? — выдохнула я.
Рэйф тихо рассмеялся, и в следующую секунду его руки сомкнулись на моей талии. Он развернул меня, резко прижав к окну. Холод стекла ударил в спину, разрядив накал между нами вспышкой реальности.
— Ты, — прошептал он, скользнув коленом между моих ног, заставляя почувствовать, как близко он ко мне, — позволишь мне показать.
Дыхание сбилось.
— Думаешь, я хочу тебя? — бросила я, но в голосе больше не было яда.
Рэйф протянул руку и провёл большим пальцем по моим губам, нажимая достаточно сильно, чтобы я разомкнула рот от неожиданности.
— Я знаю, что хочешь, — выдохнул он. — И тебе ненавистно, что ты не можешь себя остановить. Тебе же понравилось, как мои пальцы были в тебе той ночью.
Мозг кричал: уйди. Беги. Опасность. Но я сделала худшее. Я приоткрыла рот и провела языком по подушечке его большого пальца — почти не касаясь, лишь вкус, лишь импульс.
Ошибка. И я поняла это сразу. Я проиграла.
Рэйф резко вдохнул. Зрачки потемнели, в них плеснулось нечто смертельно опасное. Его пальцы вцепились в мою талию, вжимая меня в стекло ещё сильнее.
— Так я и думал, — пробормотал он, грешно довольный.
Я сжала зубы.
— Пошёл ты.
Улыбка его была острой, как лезвие.
— О, милая, — прошептал он, наклоняясь ближе, — ты ещё это скажешь… совсем по-другому.
Я подавила стон. Потому что было в этом что-то мучительно сладкое — то, как он знал, чего я хочу. Как видел сквозь каждую стену, что я строила. Я откинула голову, прижимаясь затылком к стеклу. Дыхание сбилось, ногти вцепились в его рубашку, пока