Мы с Карли проиграли.
Поправка: я проиграла. Это я заключила с ним то безумное пари, это я продиралась сквозь бессонные ночи, сомнения и грипп, создавая совершенно новый бизнес-план. Я заставила всех поверить в то же, во что верила сама, только потому, что мне этого очень хотелось. Потому что была слишком глупа, чтобы увидеть очевидное.
Книжного больше нет. У него есть срок годности, и он был всегда, с самого начала. Перед глазами всплывает лицо Элеонор, ее добрые глаза, ее резкий голос. Ну и что? сказала она однажды, когда я пришла расстроенная из-за того, что в школе меня называли книжным задротом. Популярность проходит. Ум — нет. Я ставлю на тебя. Оказывается, она проиграла эту ставку.
Коул делает еще шаг ко мне, но я снова отступаю. Во мне сейчас слишком много эмоций, больше, чем могу выдержать. Они жгут.
— Скай...
— Ты собираешься его снести, — шепчу я. — Книжного не будет.
Все ночи напролет, его помощь, поддержка — и в итоге все это не имеет значения.
— Что ты хочешь, чтобы я сказал, Скай? У нас было соглашение.
— Ты помогал мне, — говорю я, чувствуя, как кровь начинает пульсировать в висках. — Помогал с магазином.
Он кивает, но взгляд полон печали, и именно в этот момент я отчетливо осознаю, что Коул делал это, чтобы проводить время со мной, чтобы спать вместе, а не ради дела. Конечно же, нет. Я ведь и так это знала, разве нет? Так почему же так больно получать подтверждение? Видеть, как рушится иллюзия?
Я прижимаю руку к груди, туда, где сердце, кажется, вот-вот разобьется.
— Ты собираешься его снести.
— Скай, я не знаю, что делать, — он делает еще шаг ко мне, но на этот раз я выставляю руку вперед. Я вижу, как ему больно — от того, что не подпускаю ближе. — Ты просишь меня отменить снос? Это не было бы разумным бизнес-решением. Но... просто скажи, чего ты хочешь.
Судя по мучительному выражению лица, он говорит это искренне. Я могла бы попросить не делать этого. Могла бы стоять и умолять передумать. Он не сделал бы этого ради самого книжного магазина. Но мог бы сделать это ради меня.
Кто мы друг другу, если быть точной? Враги, но не только. Друзья, но тоже не совсем. Любовники... я не могу даже начать думать в этом ключе. И если бы потратила весь капитал доверия, умоляя его... я бы никогда не смогла прийти в «Между страниц», не вспоминая о том, что пришлось сделать, чтобы его сохранить.
Ум важнее популярности, говорила Элеонор. Я не могла быть той, кто выклянчивает услуги, чтобы спасти бизнес, не в этом случае. Не тем способом, которым заслужила эти услуги у него.
— Я не могу, — говорю я, отходя назад к коридору. От унижения и провала щеки пылают. — Ты прав. Я не могу просить тебя об этом. Прости.
— Не надо. Скай... подожди.
Я качаю головой, чувствуя, как земля уходит из-под ног, и не в силах это остановить.
— Я не могу. Это... это слишком.
Коул упирается рукой в стену рядом со мной, преграждая путь, челюсть крепко сжата.
— Подожди. Скай, пожалуйста... позволь как-нибудь помочь тебе. Позволь побыть сегодня рядом.
— Зачем? Кто мы друг другу? — я судорожно вожусь с застежкой сумочки. — Никто. Мы друг другу ничего не должны.
Он хмурится.
— Я знаю, о чем мы договаривались. И все еще не уверен, могу ли предложить больше, но...
— Но что? — смех вырывается из меня, хотя единственное, что здесь смешно — это мои собственные дурацкие решения. — Я ввязалась в это вопреки здравому смыслу. Даже зная, что ты снесешь магазин, все равно пошла на это. Я думала, это будет приключением. Боже, не верится, что была такой дурой!
Он напрягается, будто я его ударила, и рука соскальзывает со стены.
— Значит, пути назад нет?
— После того, как ты снесешь книжный?
Он резко кивает, губы сжаты в тонкую линию.
— Нет, — я нажимаю кнопку вызова лифта, двери весело звенят, разъезжая в стороны. — Нет, его нет. Я не могу... Коул, я не могу.
— Значит, между нами все кончено.
Я не доверяю своему голосу, на языке ощущается вкус слез. Коул произнес эти слова, и раз уж они сказаны, не вижу смысла пререкаться. Мы никогда и не были друг для друга кем-то по-настоящему серьезным.
Я киваю.
Взгляд Коула гаснет, он скрещивает руки на груди — сильный, уверенный и далекий.
— Что ж, — говорит он. — Спасибо за несколько приятных недель.
Я яростно тыкаю пальцами в кнопку, и двери лифта закрываются в самый последний момент, когда слезы прорываются наружу, горячими ручьями стекая по щекам.
Грусть — забавная штука. Она приходит всплесками, вся разом, а потом снова исчезает, поджидая идеального случая. Оттесненная хорошими временами или игнорируемая, когда неуместна. Я месяцами знала, что «Между страниц» может закрыться. Оплакала Элеонор, когда та ушла три года назад. И никогда особо не ждала, что игра с Коулом продлится долго.
И все же.
Все три вещи обрушились на меня одновременно, так сильно, что приходится опереться рукой о стену лифта, чтобы устоять на ногах. Утро началось с цели, работы, потенциального будущего. С мужчины, рядом с которым чувствовала, как сама жизнь пульсирует в венах — свободная, мощная и живая.
Все закончилось. И хуже всего ощущение, что в этом каким-то образом виновата я сама. Если бы работала усерднее. Если бы знала, какие слова подобрать. Если бы принимала другие решения.
Мы были близки к победе, но вместо этого «Между страниц» суждено превратиться в пыль и обломки, а на его месте вырастет безликая стеклянная конструкция. Может, на верхнем этаже сделают бар при отеле, чтобы владельцы-миллиардеры и ничего не подозревающие молодые женщины могли знакомиться, думаю я с горечью, но мысль об этом лишь вызывает новый приступ слез.
21
Коул
Забавно, как работает успех. В последние несколько лет меня часто об этом спрашивают — иногда по нескольку раз в день. В интервью. В речах. На деловых встречах. Научите чему-нибудь, что касается успеха, говорят они, часто с блеском в глазах. В чем секрет?
Или, мое любимое: Кому вы обязаны своим успехом? Как будто речь идет о долгах — как будто я принес жертву богам.
Еще забавнее то, как успех публичный редко конвертируется в успех