— Какое облегчение! — я провожу рукой по его волосам. — Наконец-то я могу бросить спектакль «хорошей девочки».
Он снова фыркает, прижимаясь своими губами к моим.
— Прости, Белла, — говорит он, закончив целовать меня, — но совершенно очевидно, что это не спектакль.
— Черт, — у меня перехватывает дыхание от ощущения его губ. — Значит, теперь ты знаешь мой секрет.
— Что ты хорошая до мозга костей? Да, я в этом почти уверен, — он тянет меня вверх, заставляя встать. — Давай возвращаться к машине, пока не натворили на этой тропе чего-то неположенного.
На обратном пути мы болтаем обо всем и ни о чем, и я открываю для себя маленькие, банальные факты о нем. Что Итан пьет только черный кофе и ненавидит морковь. Его первый поцелуй случился в двенадцать с соседской девчонкой — он подмигивает мне, говоря это, и замечает, что это явно закономерность, — но его брат позже признался, что тоже был в нее влюблен. Это все усложнило примерно на неделю.
Я открываю и важные вещи. Он верит, что дочери в каком-то смысле спасли его от превращения в одного из тех людей, что посвящают всю жизнь работе, и Итан благодарен им за это.
Он тоже расспрашивает меня. О брате и родителях, об учебе, о том, где я бывала. И я рассказываю ему о своей семье, об учебе и о мечтах. Я говорю так свободно только с Уилмой и Триной, но в машине с ним... ну, непринужденная близость вернулась.
Мы уже почти в Гринвуде, когда Итан переводит на меня взгляд, приподняв бровь.
— Та-а-ак, — тянет он гласную.
— Так, — эхом отзываюсь я, поворачиваясь к нему. Его густые волосы зачесаны назад, а на лице играет легкая, обаятельная улыбка.
— Говоря о том твоем списке...
— Мы не говорили ни о чем, даже отдаленно с этим связанном.
Он снова тянется ко мне и кладет руку на колено.
— Все в мире отдаленно с этим связано.
Я смотрю на его руку, на длинные пальцы и широкие костяшки.
— Ладно. Что если я не столько расскажу о списке, сколько покажу его?
Его хватка на моем колене становится крепче.
— Я был бы не прочь.
— Не прочь?
— О да, — он снова бросает на меня взгляд, и на этот раз в глазах невозможно не заметить жар. — У меня есть примерно час до того момента, как обещал девочкам быть дома.
Я обвожу контуры его пальцев, один за другим.
— Проведешь этот час у меня?
— Отличная идея.
— За мной порой замечали способность выдавать дельные мысли, — возбуждение, предвкушение, нервы... все это поднимается внутри меня. Это настолько далеко за пределами зоны комфорта — это соблазнение, это исследование. Наверняка у него были женщины его возраста, с гораздо большим опытом и талантом.
Но сейчас Итан здесь, со мной.
Как только за нами закрывается входная дверь, Итан обхватывает меня руками. Тоста нигде не видно, но с ним это всегда лотерея: неизвестно, соизволит он поприветствовать меня дома или нет.
— Кто бы мог подумать, что этим летом я буду так часто заходить к соседке? — шепчет он мне на ухо, заставляя пятиться.
Я обвиваю руками его шею.
— Кто знал, что я буду так часто заходить к соседу?
Итан целует меня глубоко и медленно, руки двигаются одновременно с губами — восхитительно большие и опытные на моем теле.
— Твой сосед очень доволен сложившейся ситуацией, — говорит он, прижимая мои бедра к своим для пущего эффекта.
— Соседка тоже, — шепчу я ему в губы. — Настолько довольна, что, вероятно, не стала бы жаловаться на тебя в ассоциацию домовладельцев, если бы ты громко слушал музыку.
Итан отстраняется.
— Ого, она, должно быть, очень довольна.
— Очень, — соглашаюсь я. — Но не была бы против того, чтобы ее порадовали еще больше.
Его приглушенный смех окатывает волной, а затем Итан обхватывает мои бедра и поднимает, прижимая к своему телу. В этом движении чувствуется непринужденная сила.
— Я помню упоминание о кухонном острове, — говорит он.
В горле пересыхает.
— Я действительно это упоминала.
Итан заносит нас на кухню, усаживая меня на прохладный мрамор. Его руки быстро справляются с пуговицами моей рубашки.
— Я помню упоминание о сжимании рук и натягивании за волосы, что вполне могу устроить, — говорит он, наклоняясь, чтобы поцеловать мою шею. — Что еще? Самое время потренироваться говорить об этом.
Я собираюсь ответить, но облекать мысли в слова трудно, когда его губы приближаются к моему бюстгальтеру. Итан стягивает чашечки вниз без лишних предисловий и прелюдий, губы смыкаются на одном из сосков. Я ахаю от этого ощущения — такая чувствительность, и он об этом знает.
Итан ухмыляется, переходя к другой груди. На этот раз пускает в ход зубы, руки уже расстегивают пуговицу на моих джинсах.
— Ну же. Должно быть что-то еще.
Я приподнимаю бедра, чтобы он мог стащить их с меня.
— Ну, в фантазии о кухонном острове ты определенно не был одет.
Ухмыляясь, он наклоняется и сдергивает через голову рубашку. Моему взгляду открывается широкая мускулистая грудь с легкой порослью волос. Я смотрю на него, желая почувствовать на себе, в себе, чтобы он обнимал меня. Что угодно, лишь бы ищутить эту грудь.
Его улыбка становится кривоватой.
— Впечатляет, да?
— Определенно, — возможно, он шутит, но я точно нет. Я тянусь к его брюкам, но Итан отталкивает мою руку.
— Нечестно, — говорю я.
— Терпение, Белла... — он толкает меня назад на столешницу и легко раздвигает ноги. Его рука обхватывает мои бедра, удерживая на месте. Я прикована к этому моменту — к нему и к нам. Его правая рука сдвигает мои трусики в сторону.
Я не протестую. Ни когда он касается меня ртом, языком, губами. Нет, я смотрю невидящим взором вверх на красиво встроенные точечные светильники в потолке и изо всех сил пытаюсь сдержать дыхание.
Даже как-то неловко от того, насколько сильно мне это нравится. Насколько Итан хорош — как легко мне с ним. Мыслей почти нет, только полное подчинение, и, возможно, все дело в его энтузиазме. Итан обращается со мной так, будто ему это нравится — будто обожает это — и так легко отпустить себя.
И когда оргазм наконец прошивает меня насквозь, он здесь, держит меня и наблюдает сквозь полуприкрытые веки. Говорит хриплым голосом, как сильно я его возбуждаю.
Как сильно я ему нужна.
Так что совсем не трудно соскользнуть со столешницы и развернуться, упершись руками в холодный мрамор. И видит бог, я даже слегка виляю задницей.
Что