— Вы про бандитов? — уточнил Ардор.
— Да какие бандиты, — отмахнулся Курис. — Сам уже небось понял, что профессионалы. А такие люди всякой дурью не маются. Бандит — он сначала орёт, потом суёт в морду пистолет и громко формулирует свои претензии. Эти вот, — он кивнул в сторону комнаты, — сперва тихо вошли, глуханули внешнюю связь, и только в конце вежливо остались ждать. По инструкции.
Он чуть помолчал, отхлебнул ещё глоток солго.
— Не знаю, откуда в этой компании затесался твой дядя, — продолжил генерал, — но это вот прям настоящая разведгруппа Гиллара. По бумажкам, по снаряге, по повадкам. То ли решили так подзаработать, то ли внедрялись таким образом в преступную среду. Уже не понять ‑ спросить не у кого. А раненых ты почему-то не оставляешь.
— Мёртвые не кусаются, — меланхолично произнёс барон, попивая уже остывший солго. — И показания не меняют.
— Ну, логика у тебя, как у наших ликвидаторов, — проворчал генерал. — Один раз ошибся, и следующая ошибка уже не твоя.
Он ещё немного посидел, вспоминая, видимо, какую-нибудь свою молодость, где вопросы решались так же просто и эффективно. Потом пожал плечами, словно отбрасывая лишние мысли:
— А с другой стороны, — продолжал размышлять генерал, глядя куда-то в сторону комнаты, где военные полицейские как раз укладывали очередной труп в чёрный мешок, — ну чего они там знают? Планов особых уже не построишь, пока пуля прилетает, все великие секреты дружно вылетают из головы вместе с содержимым черепной коробки. Так что зачистил, и ладно.
Он повернулся к Ардору:
— Отдашь нам их?
— Забирайте, — равнодушно ответил Ардор. — От нашего ствола вашему столу.
— Ты не думай, — генерал усмехнулся уголком губ. — Не за спасибо. Мы у себя, конечно, не благотворительная лавка. — Он постучал пальцами по столу, собирая в голове формулировку, уже привычную. — Внесём тебя в списки боевой операции, и на награждение подадим. Формально это будет «отражение вооружённого нападения диверсионной группы противника в ходе операции по дезинформации».
Он посмотрел на барона поверх кружки:
— Но если кто ковыряться начнёт, — голос стал суше, — ты пойдёшь не первым номером. И вопросов к тебе вообще не будет. Типа подставная фигура и всё такое. В отчётах будет стоять: «операцию по нейтрализации диверсионной группы проводили силы контрразведки и военной полиции, а молодой офицер, — тут он едва заметно улыбнулся, — проявил героизм при выполнении особого задания командования». Ты молодец, но никому эта подробность не нужна в деталях.
Он сделал паузу, будто проверяя, понял ли собеседник, о чём речь.
— Но уж Боевую Славу мы тебе выкроим, — добавил генерал, как человек, умеющий делать приятное между делом. — Не зря же ты нам врагов чистишь, да ещё и дома, экономя боекомплект армии.
Ардор чуть кивнул, принимая сказанное как бытовой факт, вроде прогноза погоды. Слова «Боевая Слава» его не грели, но и не раздражали. Орден не мешает стрелять, а если вдруг придётся объяснять кому-то наверху, почему он сделал то, что сделал, лишняя медаль на кителе превращала разговор из «почему жив?» в «как сумел?».
Генерал допил солго, тяжело вздохнул и поднялся.
— Ладно, барон. — Он накинул берет, чуть поправив его привычным жестом. — Здесь мы дальше сами. Ты, пока клининг не пришёл, вещи собери, документы, оружие своё убери куда-нибудь, а то знаем мы эти бригады… Потом будешь с комиссией бодаться, доказывая, что это твой законный ствол, а не вещественное доказательство по делу.
— Понял, господин генерал третьего ранга, — кивнул Ардор.
Курис двинулся к выходу, но у двери обернулся:
— И да, — добавил он почти небрежно, — постарайся хотя бы неделю ни в кого не стрелять. А то у меня люди не успевает папки шить.
И ушёл, оставив за собой лёгкий запах дорогого бренди, табака и той самой служебной иронии, без которой в Корпусе долго не живут.
Глава 4
Вон Зальта стояла у портрета, висевшего теперь в её кабинете, и вглядывалась в глаза молодого воина, ведя с ним молчаливый разговор, как с очень упрямой, но пока ещё немой совестью.
Портрет был выполнен аккуратно, без лишней патетики. Никаких развевающихся плащей, грозных поз и фальшивых молний на фоне. Просто мужчина в егерском полевом костюме, с чуть опущенными плечами и тем самым прищуром, который она уже не смогла забыть, увидев однажды в дверях комнаты, где для неё всё закончилось и началось одновременно.
Художница попала в характер так точно, что иногда казалось: стоит отвернуться, а он обязательно что-нибудь изменит на картине. Приподнимет уголок губ, издеваясь. Повернёт голову или, в лучшем случае, просто уйдёт с портрета, оставив вместо себя пустое пространство и надпись: «Ушёл по делам, вернусь, когда перестанешь всё усложнять».
— Никакой ты не герой с плаката, — тихо сказала она портрету. — Вредный, невыносимый… Но зато живой.
Портрет вёл себя по-прежнему благоразумно и оставался на месте.
Через пару минут мучительно бессодержательной попытки «высмотреть из глаз ещё что-нибудь» она отступила, как от передовой позиции, которую с наскока не взять. Сделала два шага назад, развернулась и, уже без лишней театральности, прошла к рабочему столу.
Стол занимал половину кабинета и был завален не тем, чем, по мнению обычных людей, должен быть завален стол принцессы ценой в несколько сотен миллиардов. Ни тебе кружев, ни усыпанных драгоценностями безделушек. На столе лежали распечатки, графики, диаграммы потоков капитала, толстые папки с пометками: «Слияние», «Перезапуск», «Оптимизация управленческой структуры». Где-то под этим слоем высокоинтеллектуального хаоса пряталась пара аккуратных стопок книг с названиями вроде «Кризис как возможность» и «Системы распределённого управления и ответственности в корпорациях позднего цикла».
На верхней из них лежало задание по предмету «Планирование агрессивных стратегий».
Преподаватель по этому предмету, миллиардер Хотро Гинаро, был местной легендой, собрав состояние, на стыке военных заказов, транспортных схем и пары очень удачно пережитых кризисов. Говорили, что однажды он заработал деньги даже на обвале собственного завода ‑ просто потому, что продавал стройматериалы со склада быстрее, чем конкуренты успевали считать убытки.
Лекции он читал так, словно одновременно ругал и любил всех курсантов. На семинарах не стеснялся выражений, особенно когда видел