Они отошли чуть в сторону от основной толпы, туда, где между стендом с артиллерийскими системами и макетом фортификаций образовалась небольшая ниша. Вроде бы всё ещё в зале, люди ходят рядом, но звуки гулкого разговора зала уже приглушены, словно через тонкую завесу.
Альда остановилась у прозрачной стены, за которой темнела крона парковых деревьев, и на секунду просто посмотрела наружу. Отражение в стекле выдало ей больше, чем хотела: слишком прямую спину, слишком напряжённо сведённые губы.
— Ну что, граф, — начала она легким тоном, который обычно использовала, когда собиралась сказать что-то тяжёлое, — вас уже все облизали, потрогали и одобрили? Генералы, промышленники, мамаши с дочерьми?
— Некоторые даже пытались откусить кусок, — хмыкнул он. — Но я постарался не пачкать ковры.
Она улыбнулась краем губ, но улыбка вышла слишком быстрой и пропала, как будто её тут и не было.
— Ты уезжаешь, — сказала она, без привычных витиеватых оборотов. Даже без «вы». — Скоро.
— Уезжаю, — кивнул он. — Приказ уже подписан. Восьмой полк, Пустоши, граница, вся эта круговерть.
Он пытался держать голос в привычно-ироничном тоне, но в нём всё равно слышалось что-то жёсткое, как щёлкнувший затвор.
— И ты не можешь не уехать, — не спрашивая, констатировала она.
— Не могу, — спокойно ответил он. — Во-первых, у меня контракт и клятва. Во-вторых, если я сейчас останусь в столице, это будет означать, что все мои слова про «чернорабочих войны» — просто красивая болтовня. А я болтуном быть не хочу и не буду.
Он помолчал и добавил, уже тише:
— И в-третьих… там есть люди, которые рассчитывают, что я буду делать свою работу. Я им это обещал. Себе тоже.
Альда чуть встрепенулась, словно от сквозняка.
— Ты понимаешь, что это может быть в последний раз? — голос прозвучал ровно, почти холодно. Слишком ровно, чтобы быть естественным.
— Понимаю, — так же ровно сказал он. — Честно говоря, каждый раз, когда выезжаю за ворота части, есть шанс, что это последний раз. Просто сейчас этот шанс чуть выше, чем в казарме.
— Прекрати, — выдохнула она. — Мне хватает отчётов, чтобы понимать это без твоих шуток.
Помолчала. Пальцы в алой перчатке сжались в кулак, скрипнув шёлком.
— Знаешь, — сказала она, глядя не на него, а куда-то в сторону макета боевого корабля, — когда тебя показывают по дальногляду, всё кажется… картинкой. Дуэль, караваны… Да, страшной, да, иногда я… — она чуть замялась, — не могу дышать, пока ты там машешь своими ножами. Но между нами всё равно стекло. Экран. Газетная бумага.
Она повернулась к нему, и в этот момент в глазах исчезла вся привычная насмешка. Осталась только усталость и злость.
— Сейчас стекла нет, — тихо сказала она. — И я очень хорошо понимаю, что через месяц вместо живого человека могу наткнутся на твой некролог. И после куча людей, будут говорить правильные слова про долг, честь и то, что «он жил, как хотел».
Он не стал отводить взгляд.
— Альда, — произнёс он медленно, подбирая слова, чтобы не прозвучать ни фальшиво, ни жестоко, — я не могу дать тебе того обещания, которое, наверное, ты хочешь услышать. Сказать: «я обязательно вернусь» — это либо ложь, либо глупость. Я не привык ни к одному, ни к другому.
— Я не прошу обещать, — резко перебила она. — Обещания — это для идиоток, которые верят, что бог будет лично следить, чтобы их муж не подставил голову под пулю. — Она чуть усмехнулась, но в голосе звякнуло. — Я слишком хорошо вижу, как устроен мир. И сколько у меня знакомых вдов в моём возрасте.
Пауза затянулась, между ними повисло что-то плотное.
— Я… — она глубоко вдохнула, — хотела, наверное, только… чтобы ты знал, что есть, куда возвращаться.
Сказав это, сама удивилась, как просто это прозвучало.
Он на секунду прикрыл глаза, будто от вспышки.
— Знаю, — ответил он. — Уже знаю. И это, честно говоря, несколько усложняет задачу.
— В каком смысле? — прищурилась она.
— Раньше всё было просто, — он пожал плечами. — Есть приказ. Есть ты сам. Есть люди вокруг. Уравнение честное: сделал — молодец, не сделал — неважно, ты уже ничем не испортишь мир. А теперь в этом уравнении внезапно появилось ещё одно слагаемое. — Он чуть улыбнулся. — Очень шумное, упрямое и в белом.
Она фыркнула, но не возразила.
— И, — он продолжил, — когда в голове прикидываешь варианты, этот фактор вдруг начинает влиять на решения. Где лечь, где стоять, на кого орать, куда послать. И самое страшное, что в какой-то момент можно начать думать не о том, как лучше выполнить задачу, а о том, как выжить. А когда командир об этом думает в первую очередь — это очень плохой командир.
— То есть я для тебя — помеха? — мягко, но опасно спросила она.
— Ты для меня — мотив, — спокойно сказал он. — И это не всегда одно и то же. Мне нужно очень аккуратно следить, чтобы ты не стала тем, ради чего я начну экономить себя. Понимаешь?
Она помолчала, переваривая. Потом вдруг усмехнулась как-то по-взрослому:
— В отличие от некоторых, мне не нужен живой труп. Мне нужен живой ты. Со всеми твоими тараканами и железками. Если ты там, в Пустошах, начнёшь вести себя как идиот только потому, что я жду тебя здесь, я первой придушу тебя, когда вернёшься.
— Договорились, — кивнул он. — Попробую балансировать так, чтобы и задачу не просрать, и под удушение не попасть.
Она чуть расслабилась.
— Слушай, — подалась ближе, голос стал ниже, почти доверительным шёпотом, — а можно я задам один… глупый вопрос?
— Попробуй, — осторожно сказал он. — Я если что, сделаю вид, что не слышал.
— Ты… боишься? — спросила она и тут же, словно оправдываясь перед собой, добавила: — Не смерти вообще. Этого я знаю — не боишься. А конкретно сейчас. Этой командировки.
Он не стал играть в «настоящие мужчины не боятся».
— Да, — честно ответил он. — Иногда — до сухости во рту. Иногда — нормально так, как всегда. Иногда — вообще спокойно. Это