— Ты шантажируешь меня.
— Я предлагаю тебе выбор, — он разводит руками. — Помоги мне — и Алина с ребёнком будут в безопасности. Откажи — и я умываю руки. Их кровь будет на твоей совести.
Пламя в камине лениво пляшет, отбрасывая на стены теплые отблески. Сквозь окно пробивается мягкий свет начинающего светлеть неба. Медленно поднимаюсь с кресла, чувствуя, как каждая мышца сопротивляется, но, собрав остатки сил, выпрямляюсь, удерживая равновесие.
— Мне нужно время подумать.
Воронов поднимается, и внезапно его фигура, гораздо выше, чем я, возвышается надо мной, словно угроза, отбрасывая длинную тень, в которой, кажется, тонет всё вокруг.
— У тебя нет времени, Вероника. Каждый час, который ты тратишь на раздумья — час, который приближает охотников к Алине.
— Тогда дай мне хотя бы доказательства, что это не очередная твоя игра.
Он изучает меня долгим, оценивающим взглядом. Затем кивает, достаёт телефон, открывает фотографию и протягивает мне.
На экране — скриншот из какого-то чата. Сообщения на чеченском, но перевод дублирован. Фотография женщины, очень похожей на Алину. Адрес во Владивостоке.
Слишком похоже на правду.
— Я рад, что ты сделала правильный выбор, — откуда-то издалека. — Доказывает, что я не ошибся в тебе.
Хочу ответить колкостью, хочу швырнуть телефон ему в лицо, но язык вдруг становится ватным. Мир качается. Я делаю шаг назад, цепляюсь за спинку кресла.
Во рту постепенно растворяется свежесть мяты, уступая место химической горечи, незаметно прокравшейся в мои ощущения, пока я увлечённо слушала разговоры о смерти и предательстве.
Мелисса.
Запоздалое осознание, когда пальцы уже разжимаются сами собой.
— Ты... — язык не слушается, ворочается во рту, как чужой.
Воронов смотрит на меня с искренним сочувствием, поправляя очки.
— Ты слишком импульсивна, Вероника. Я не мог рисковать тем, что ты снова сбежишь к своему цепному псу, — он делает шаг ко мне, подхватывает за локоть, когда ноги подкашиваются. — Мы начнём работу, когда ты выспишься. И когда будешь сговорчивее.
Мелисса. Он всегда добавлял её, чтобы скрыть вкус... Я идиотка.
Мир кренится вправо. Пол несётся навстречу. Последнее, что я вижу перед тем, как темнота накрывает меня с головой — его начищенные ботинки, стоящие прямо перед моим лицом.
Руслан... прости.
И тьма.
Глава 20
РУСЛАН
Холод.
Он касается меня первым, прежде чем сознание успевает вернуться из тёмной, вязкой глубины сна. Не холод из открытого окна или от кондиционера, а внутренний, могильный, который возникает, когда от тебя отрывают кусок живой плоти.
Моя рука рефлекторно скользит вправо по мягкой простыне, пальцы на ощупь ищут тепло её кожи, ту самую бархатистую поверхность, которой я касался, ощущая под ладонью нежный изгиб её бедра.
Вспоминаю, как ещё несколько часов назад губами ловил трепетный ритм её пульса на шее, вбирал в себя аромат её тела, смешанный с моим одеколоном, проникающий глубоко, будто дурман. Её волосы, будто тёмный водопад, рассыпались по подушке, источали сладкий запах шампуня, от которого кружилась голова сильнее, чем от самого крепкого виски.
Пустота.
Резко открываю глаза. В спальне царит тот серый, безжизненный полумрак, который бывает только перед самым рассветом, когда ночь уже умерла, а утро ещё не родилось. Место рядом со мной пустое. Простыня смята, храня очертания тела, но сама ткань уже остыла. Безжизненный запах одиночества вытеснил её аромат.
— Ника? — хриплю её имя, и звук кажется чужеродным в этой мёртвой тишине.
Молчание давит на уши. Ни звука льющейся воды в душе, ни шума кофемашины на кухне, ни шороха одежды. Тишина в лофте абсолютная.
Сажусь на кровати, и в груди начинает разворачиваться тугая пружина тревоги. Внутри ещё теплится идиотская надежда: может, ей не спалось? Может, она сидит в гостиной, закутавшись в плед, и смотрит на город?
Пол обжигает ступни ледяным камнем, заставляя вздрогнуть. Поднимаюсь с постели и молча натягиваю брюки, оставляя рубашку брошенной на полу. Шрамы на груди ноют, напоминая о её ногтях, что этой ночью оставили на моей коже красные борозды, когда она кричала моё имя.
Выхожу в гостиную. Здесь тоже пусто. Мониторы погашены, чёрные зеркала экранов отражают лишь моё напряжённое лицо.
И тут я вижу его.
Её телефон. Он лежит посередине стола.
Мир вокруг качается, теряя резкость. Профессионал внутри меня мгновенно отключает эмоции, включая режим анализа. Она оставила телефон. Значит, не хочет, чтобы её нашли. Никакой геолокации, никаких звонков, никаких цифровых следов. Её уход— не импульсивный побег обиженной женщины, а спланированная эвакуация.
Подхожу к столу, беру аппарат в руки. Он холодный и тяжёлый. Экран вспыхивает, требуя пароль. Я знаю пароль, но не ввожу его. Мне не нужно читать её переписки, чтобы понять очевидное.
— Сука, — выдыхаю.
Взгляд мечется по комнате. Её сумка исчезла. Косуха, которая висела на спинке стула — исчезла. Моя старая Zippo, лежавшая на тумбочке у кровати...
Останавливаюсь.
Её тоже нет.
Зажигалка. Моя чёртова зажигалка. Та самая, потёртая, с гравировкой, которую уже не разобрать. Подарок отца. Я не курю без повода, но всегда ношу её с собой. Она знает это. Я рассказывал ей однажды, в один из тех редких моментов, когда стены между нами рушились.
Лицо искажает жалкая гримаса, похожая на улыбку.
— Она забрала Zippo, — произношу вслух, и в собственном голосе мне чудится нечто среднее между смехом и рычанием. — Мой талисман. Она знает, что я не курю безповода. Её поступок — не кража, а послание.
Какое? "Я вернусь, чтобы вернуть её тебе"? Или "Я заберу твой огонь с собой в могилу"?
— Чёрт бы тебя побрал, Ника, — шепчу в пустоту. — Ты даже прощаться умеешь так, что хочется выть.
Бросаюсь к своей рабочей станции. Пальцы летают по клавиатуре, вводя коды доступа с такой яростью, что клавиши трещат.
— Давай, детка, покажи мне, как ты это сделала, — цежу сквозь зубы, чувствуя, как злость смешивается с извращённым восхищением.
Система безопасности показывает, что периметр не нарушен. Двери не открывались. Лифт не вызывался. Согласно логам, мы оба всё ещё спим в кровати.
Вывожу на главный экран запись с камер в гостиной за последние три часа.
Пусто. Статичная картинка. Тени не двигаются. Пылинки в лучах света застыли в воздухе.
— Зациклила, — констатирую факт. — Ты зациклила грёбаную запись.
Она взломала мою систему. Систему, которую я создавал годами, которую считал неприступной крепостью. Она нашла уязвимость, о которой я даже не подозревал, и использовала её, чтобы исчезнуть у меня под носом. Пока я спал, утомлённый и расслабленный после секса,