— А она?
Максим качает головой. Стены давят на плечи, потолок опускается, и я чувствую, как мне не хватает воздуха.
Он убьёт её и бросит тело где-то в лесу, как мусор. Я опоздал. Я грёбаный идиот, который спал, пока она...
— Босс, — голос Максима пробивается сквозь туман отчаяния. — Босс, тут... тут есть ещё одна дверь. В конце коридора. Заперта.
Мчусь по коридору, расталкивая своих людей. Тяжёлая, дубовая дверь с массивным засовом. Бью в неё плечом. Раз. Другой. Дерево трещит, но не поддаётся.
— Отойдите, — рычу, доставая Глок.
Два выстрела в замок. Дверь распахивается.
И я вижу её.
Ника лежит на полу маленькой комнаты, больше похожей на кладовку. Тусклая лампочка под потолком бросает на её лицо болезненный жёлтый свет. Она не двигается. Глаза закрыты. Те самые губы, которые я целовал всего несколько часов назад, теперь на моих глазах теряют живые краски и наливаются пугающей мертвенной синевой.
— Ника!
Бросаюсь к ней, падаю на колени. Руки трясутся, когда я прижимаю пальцы к шее.
Пульс.
Под подушечками пальцев я различаю слабый и нитевидный ритм, который хоть и кажется едва ощутимым на грани исчезновения, но все же продолжает упрямо биться, подтверждая, что жизнь еще теплится в этом теле.
— Жива, — выдыхаю, и это слово звучит как молитва, как проклятие, как обещание. — Она жива.
— Скорую? — Максим уже достаёт телефон.
— Нет. Мой врач. Звони Леониду, пусть готовит реанимацию. Мы везём её сами.
Осторожно приподнимаю Нику, и её голова безвольно откидывается назад. Кожа холодная, почти ледяная. Дыхание поверхностное и редкое. Наклоняюсь ближе, пытаясь уловить её запах. Тот самый, что въелся мне в память за последние недели. Но вместо знакомого аромата её шампуня с нотками жасмина чувствую только затхлость этой комнаты, запах лекарств и чужого дома. Словно Воронов стер её, превратил в безликую куклу.
Нет. Она всё ещё здесь. Она должна быть здесь.
— Что с ней? — спрашиваю, хотя уже знаю ответ.
— Похоже на отравление, босс, — Максим склоняется над ней, профессиональным взглядом оценивая симптомы. — Или... седативное. Слишком большая доза.
Мелисса. Воронов использовал её для маскировки вкуса препаратов. Сукин сын опоил её.
— Ника, — шепчу, прижимая её к груди. — Ника, ты слышишь меня?
Никакой реакции. Веки неподвижны, приподнимаю веко пальцем, зрачки под ними расширены и не реагируют на свет.
Сопор. Глубокий сопор.
— Давай, милая, — голос срывается, и я не пытаюсь это скрыть. — Давай, дыши. Ты не смеешь... слышишь меня? Ты не смеешь сдаваться.
Поднимаю её на руки. Она весит почти ничего. Хрупкая, как птица.
И как эта мелочь умудряется создавать столько проблем вселенского масштаба?
Неуместная мысль приходит сама, но такая... такая моя. Потому что даже сейчас, на грани между жизнью и смертью, она остаётся той самой упрямой идиоткой, которая решила, что может справиться с Вороновым в одиночку.
Из кармана её куртки выпадает тяжелый металлический предмет и звякает о пол. Наклоняюсь. Моя Zippo.
Она не предала меня. Она никогда меня не предавала.
— Макс, машину. Быстро.
Выношу её из этого проклятого дома, и холодный утренний воздух бьёт в лицо, отрезвляя. Небо над головой уже светлеет, розовые полосы рассвета расползаются по горизонту. Новый день. День, который она может не увидеть.
Нет. Не позволю.
Укладываю её на заднее сиденье своего Мерседеса, сажусь рядом, кладу её голову себе на колени. Максим прыгает за руль, и я вижу, как он на секунду отводит взгляд, давая мне момент наедине с ней. Без свидетелей. Даже сейчас он помнит, кто я такой. И что мне нужно.
— Гони, — приказываю. — Как никогда в жизни.
Машина срывается с места, и я остаюсь один с ней. С её неподвижным телом, с её замедленным дыханием, с её синеющими губами.
— Ты идиотка, — шепчу, гладя её волосы. — Ты чёртова, самоуверенная идиотка. Ты думала, что сможешь справиться одна? Ты думала, что я не найду тебя?
Молчание. Только гул двигателя и шорох шин по асфальту.
— Только не смей умирать, — продолжаю, и голос звучит жёстче, чем хотелось бы. — Слышишь меня? Я ещё не разрешал. Ты не имеешь права уйти, пока я не сказал.
Её ресницы вздрагивают. Или мне показалось?
— Ника?
Ничего. Лицо остаётся неподвижным, как маска.
— Я найду его, — обещаю, и мой голос становится холодным, как лёд. — Я найду Воронова и сделаю так, что он будет молить о смерти. Я буду снимать с него кожу полосками, пока он не расскажет мне всё. А потом... потом я убью его так медленно, что он пожалеет о каждом вздохе, который сделал на этой земле.
Прижимаю её крепче, чувствуя, как под моими пальцами слабо, почти неуловимо бьётся её сердце.
— Ты вернёшься ко мне, — шепчу в её волосы, и наконец улавливаю слабый, почти исчезнувший аромат жасмина. Она всё ещё здесь. Моя Ника. — Ты вернёшься, потому что я не дам тебе уйти. Ты моя, Ника. Ты всегда была моей. И я не отпущу тебя. Никогда.
Москва надвигается на нас стеной небоскрёбов, и я смотрю на неё сквозь тонированное стекло, чувствуя, как внутри меня что-то меняется. Что-то, что было заперто на замок много лет назад, сейчас рвётся наружу, ломая все барьеры.
Настоящий, животный страх. Не за себя — за неё.
И понимание: я больше не могу притворяться, что это просто игра. Что мои чувства — просто слабость.
Это не слабость.
Это сила. И я использую её, чтобы сжечь весь мир Воронова дотла.
Держись, Ника. Я рядом. Я никуда не уйду.
Глава 22
РУСЛАН
Клиника Леонида спрятана в неприметном особняке на Остоженке, и только посвящённые знают, что за фасадом старинного московского дома скрывается одна из лучших частных реанимаций в стране. Деньги здесь не задают вопросов, а врачи умеют молчать — идеальное сочетание для людей моего круга.
Машина ещё не успевает полностью остановиться у служебного входа, когда двери распахиваются и на улицу выбегает бригада в бирюзовой форме с каталкой наготове. Передо мной Леонид, худощавый мужчина с седой бородкой и цепким взглядом хирурга, уже ждёт на крыльце, натягивая перчатки.
— Сколько времени без сознания? — спрашивает вместо приветствия, пока я осторожно передаю безвольное тело Ники на руки санитарам.
— Не знаю точно. Минимум час. Максимум — три.
Внутренний аналитик фиксирует детали: расширенные зрачки, нитевидный пульс, синюшность губ. Всё остальное во мне орёт от страха так громко, что я почти глохну.
Ещё вчера я чувствовал, как её пульс