Я не могу потерять и тебя, и Сергея.
И где-то на краю сознания, в той зыбкой зоне между явью и сном, я слышу изменение ритма.
Бип… бип… бип-бип…
Короткое, едва заметное ускорение.
Глава 24
НИКА
Пустота. Бескрайняя, бездонная, лишённая времени и пространства. Я словно растворяюсь в этой тягучей тьме, неспешно скольжу в её глубинах, где не существует ни звуков, ни света, ни мыслей. Здесь нет ни верха, ни низа, лишь тишина, густая, как смола, обволакивает меня со всех сторон.
Это состояние странно умиротворяет. Я замираю, как будто на краю между бытием и забвением, как стёртый сектор на старом диске, который ещё можно восстановить, но который сам об этом и не подозревает.
Постепенно пространство наполняется равномерным, механическим ритмом, который звучит так монотонно и размеренно, что начинает действовать на нервы, словно бесконечный, настойчивый стук, от которого невозможно отмахнуться.
Бип... бип... бип...
Он просачивается в мою пустоту, как вода через трещину в плотине — настойчиво, громко, пока не заполняет собой всё. И вместе с ним приходит ощущение: я существую. Я где-то есть. У меня есть тело, лежащее на чём-то твёрдом, и с этим телом что-то не так.
Третьей накатывает тяжёлая боль, будто по венам вместо крови течёт расплавленный свинец. Она окутывает тело плотным коконом, проникая в каждую клетку, заставляя их пульсировать в унисон с глухими ударами сердца, и я больше не могу различить, где заканчивается её холодная хватка и начинаюсь я сама.
Бип... бип... бип...
Знакомый звук медленно пробивается сквозь пелену туманных мыслей, будто откуда-то издалека доносится размеренное биение. Щелчок осознания обрывает цепь смутных образов, и я понимаю, что это кардиомонитор. Больница. Мое сердце продолжает стучать. Я жива.
Жива.
Слово всплывает из темноты, оставляя странное послевкусие. Жива. Почему я удивлена? Часть меня ожидала другого исхода.
Пытаюсь открыть глаза, но веки кажутся тяжелыми, будто отлиты из свинца, а мышцы лица словно закованы в цепи усталости, накопленной за десятки бессонных ночей. Собираю остатки сил, чтобы преодолеть сопротивление собственного тела, как будто пробиваюсь через невидимую стену, надежно защищающую что-то недостижимое.
Первая попытка заканчивается неудачей, но я не сдаюсь. Вторая приносит крошечный просвет, через который тут же льёт ослепительный поток света, мгновенно обжигающий мою сетчатку и заставляющий вновь зажмуриться.
Нет. Чёрт возьми. Ты Вероника Соколова, и ты не сдаёшься.
Медленно, с трудом приоткрываю глаза. Мир вокруг словно расплывается туманной пеленой, но постепенно очертания начинают приобретать ясность. Надо мной нависает стерильно-белый потолок, разделённый на квадраты подвесной конструкции. Лампы дневного света заливают всё вокруг безжизненным сиянием. Справа стоит стойка с капельницей, тонкая трубка тянется от неё к моей руке. Слева мерцает монитор, равномерно выводя на экран зелёную линию, которая в такт моему сердцебиению рисует плавные горы и долины.
Бип... бип... бип...
Вот ты где, маленький мерзавец.
Пытаюсь пошевелить правой рукой. Пальцы отзываются с задержкой. На указательном — прищепка пульсоксиметра, вцепившаяся в фалангу и мерно мигающая красным. На тыльной стороне ладони пластырь скрывает иглу катетера. Кожа вокруг саднит.
С трудом поворачиваю голову, ощущая, как боль прокатывается по шее, заставляя мышцы протестовать, а в глазах на мгновение темнеет. Упрямство, словно внутренний мотор, подталкивает меня двигаться дальше, несмотря на сопротивление собственного тела. Мой взгляд останавливается на стеклянной стене, за которой находится он.
Руслан.
Руслан сидит в кресле, откинув голову, с закрытыми глазами, а его ноутбук едва держится на коленях, угрожая вот-вот соскользнуть на пол. Тёмно-синяя рубашка, вся измятая, словно он в ней спал, с расстёгнутым воротом и закатанными рукавами, обнажает его предплечья, на которых видны мои следы — желтеющие синяки от ногтей.
Тёмная щетина покрывает его челюсть, придавая лицу усталое, почти истощённое выражение. Сейчас он похож на здание, пережившее землетрясение: с виду стены ещё стоят, но внутри всё давно разрушено и завалено обломками.
Его правая ладонь прижата к стеклу, пальцы согнуты, словно пытаются дотянуться до меня.
Горло сжимает так, будто внутри разгорается пульсирующий комок, который не поддаётся ни логике, ни объяснениям. Не боль и не страх, а нечто необъяснимое, для чего у меня попросту нет подходящего кода или надёжного защитного протокола. Жжение в глазах становится невыносимым.
Он здесь.
Во рту пересохло, язык словно приклеился к нёбу, дыхание тяжелое и неестественное. В горле ощущается что-то чужеродное, пластмассовое, будто меня лишили возможности дышать самостоятельно.
Интубационная трубка, подключённая к аппарату искусственной вентиляции лёгких, с каждым механическим толчком заполняет мои лёгкие воздухом, лишая свободы даже в таком простом, казалось бы, процессе, как вдох. Кто-то решил, что я больше не справлюсь сама.
Ирония: я всю жизнь доверяла машинам больше, чем людям, и вот машина дышит за меня.
Меня накрывает паника. Тело, привыкшее к контролю, не подчиняется. Я не могу говорить, не могу нормально дышать, не могу пошевелить ногами. Руки опутаны проводами.
Монитор реагирует мгновенно: бип-бип-бип-бип-бип. Зелёная кривая скачет, цифры пульса взлетают: 78... 92... 104... 118...
Стоп. Дыши, идиотка.
Дышать — это больше не мое решение, а обязанность, возложенная на меня машиной, следящей за ритмом моего тела, диктующей ему свои законы. Потеря контроля над таким простым и естественным процессом вызывает чувство ужаса, сравнимого разве что с глубочайшим предательством или моментом, когда ты встречаешь взгляд, полный ледяного равнодушия, и понимаешь, что тебя видят лишь как инструмент.
Воронов.
Воспоминания обрушиваются лавиной данных, которые мой мозг пытается рассортировать.
Лофт Руслана. Экраны в темноте. Чёрный ход в системе Воронова. Видеообращение: «Здравствуй, Вероника. Я ждал, когда ты вернёшься домой.» Прощальная ночь с Русланом. Отчаянность, с которой мы цеплялись друг за друга. Ожидание, пока он уснёт. Отключение камер. Побег. А потом — Воронов. Его кабинет. Вкрадчивый голос. Чай с мелиссой. И мир, который начал расплываться, таять...
Он отравил меня. Ублюдок.
Монитор заходится в истерике. Краем глаза я вижу, как за стеклом вздрагивает Руслан. Его глаза распахиваются, рука соскальзывает со стекла, ноутбук с грохотом падает на пол.
Наши взгляды встречаются.
Стекло между нами кажется одновременно прочным, как броня, и хрупким, готовым вот-вот треснуть под тяжестью его взгляда. Лицо меняется, в глазах отражаются тени бессонных ночей и щемящего страха. Он подаётся вперёд, прижимая обе ладони к прозрачной преграде, словно пытаясь преодолеть её силой воли.
Его отчаянный взгляд прожигает меня насквозь, как у человека, который внезапно находит долгожданный источник воды посреди безжизненной пустоши.
Так смотрят на чудо, боясь моргнуть.