— Она предала меня, Руслан.
— Я знаю.
— Она лгала мне. Каждый день, каждую ночь. Каждый раз, когда я смотрел ей в глаза и думал, что вижу любовь, она… — он обрывает себя, словно слова причиняют физическую боль. — Она была шпионкой и докладывала о каждом моём шаге этому ублюдку.
— Я знаю, — повторяю мягче. — Я был рядом, помнишь? Видел, что это с тобой сделало. Я собирал осколки и был там, когда ты пил без перерыва, пытаясь забыться. Когда ты швырнул бутылку в стену и орал, что убьёшь её, если найдёшь.
— Тогда ты понимаешь, почему я должен её найти.
— Понимаю. Но не так. Не сейчас. Не в этом состоянии.
Сергей отворачивается, снова начинает ходить. Его плечи напряжены. Кулаки сжаты до побелевших костяшек.
— Ты хочешь, чтобы я ждал? — в его голосе отчаяние. — Сидел здесь и ждал, пока Воронов снова исчезнет? Пока он использует её против меня?
— Я хочу, чтобы ты думал головой, а не… — замолкаю. — Не чем?
— Не тем, что болит.
Он останавливается. Медленно поворачивается ко мне. В его глазах удивление и, возможно, признание.
— Ты говоришь мне не пороть горячку? — он спрашивает тише, но острее. — Ты, который сидит здесь двое суток, не отходя от стеклянной стены? Ты, который не ест, не спит и разговаривает с женщиной, которая тебя не слышит?
Удар ниже пояса, но справедливый.
— Это другое.
— С хера ли?!
— Ника не предавала меня. Она… — делаю глубокий вдох, сжимая горло. — Она пыталась защитить. По-своему, по-идиотски, но пыталась. Она думала, что справится с Вороновым сама.
— Но я всё равно лечу!
— Обещай мне кое-что, — говорю наконец.
— Что?
— Не принимай никаких решений в первые сутки. Что бы ты ни увидел, что бы она ни сказала — дай себе время переварить. Не действуй на эмоциях. Позвони мне, прежде чем делать что-то… необратимое.
Сергей кривит губы в горькой, едва заметной улыбке, в которой отражается больше усталости, чем веселья.
— Ты боишься, что я её убью?
— Я боюсь, что ты убьёшь себя, — слова вырываются раньше, чем я успеваю их обдумать. — Не физически, но… — делаю жест в сторону своей груди. — Здесь. Ты уже однажды чуть не сломался из-за неё. Я не хочу собирать осколки во второй раз.
Он молчит. Долго. За стеклом Ника лежит неподвижно, и ритм кардиомонитора заполняет тишину.
Бип… бип… бип…
Сергей неспешно подходит ближе, и кладёт руку мне на плечо, её тяжесть и тепло ощущаются почти обжигающе, словно в этом прикосновении заключена вся его сила и невысказанная решимость.
— Ты хороший друг, Руслан.
— Моя работа — не давать тебе совершать идиотские поступки.
— И как, получается?
— Судя по тому, что ты всё равно летишь — не очень.
Слабый, едва различимый смех срывается с его губ, будто где-то глубоко внутри него что-то сломалось, и осколки этого невидимого механизма теперь болезненно отдаются в каждом звуке.
— Я буду осторожен, — говорит он. — Обещаю. Никаких сцен, никаких обвинений. Просто… разговор.
— Просто разговор, — повторяю скептически. — С женщиной, которая три года назад разбила тебе сердце и исчезла.
— Ты мне не веришь?
— Я верю, что ты веришь в это сейчас. Но когда увидишь её… — качаю головой. — Я знаю тебя, Сергей. Знаю, что она с тобой делает.
— Тогда я вспомню этот разговор, — его тон становится серьёзнее. — Вспомню, что ты сидишь здесь, рядом с женщиной, которая может не проснуться, и всё равно находишь силы беспокоиться обо мне. И это… — он сглатывает, и я вижу, как дёргается его кадык, — …это меня удержит. Клянусь.
Слова застревают в горле, образуя болезненный ком.
— Береги себя, — говорю наконец. — И… позвони, когда приземлишься. Когда найдёшь её. И вообще — звони.
— И ты. Береги её. И себя, — он бросает последний взгляд на Нику за стеклом. — Она проснётся, Руслан. Я знаю.
— Откуда?
— Потому что она не из тех, кто сдаётся, — ухмыляется он. — Женщина, которая сбежала к Воронову в одиночку, чтобы защитить тебя? Она боец. Как и…
Сергей не заканчивает фразу, и в этом нет необходимости. Мы оба прекрасно понимаем, о ком он сейчас думает. Разворачиваясь, он медленно уходит, оставляя за собой лишь звук затихающих шагов в длинном коридоре. Тяжёлая тишина возвращается, и я снова остаюсь наедине с этой пустотой.
Опускаюсь в кресло. Оно жалобно скрипит. Откидываю голову назад, закрываю глаза.
Владивосток.
Сергей летит к ней, и я не могу его остановить. Не могу даже поехать с ним, потому что моё место здесь.
Открываю глаза и снова смотрю на неё.
— Ты бы разобралась в этом за пять минут, — шепчу. — Ты бы увидела паттерн, который я не вижу. Нашла бы связь, которую я упускаю. Ты бы сказала мне, что я идиот, и была бы права.
Молчание. Только бип… бип… бип…
— Проснись, Ника. Пожалуйста. Мне нужна твоя голова. Мне нужен твой взгляд на вещи. Мне нужна… — голос срывается, и я с удивлением обнаруживаю, что глаза влажные. — …ты. Просто ты.
Встаю, подхожу к стеклянной стене, прижимаю ладонь к холодной поверхности. Стекло запотевает от тепла, оставляя влажный отпечаток.
За стеклом Ника лежит неподвижно. Её грудь едва заметно поднимается и опускается в такт аппарату ИВЛ.
Борись, Ника. Ты же упрямая идиотка, которая полезла к Воронову в одиночку. Покажи мне это упрямство сейчас.
Дверь за спиной открывается. Леонид.
— Как она? — спрашиваю, не оборачиваясь.
— Стабильно. Токсины почти выведены. Мозговая активность в норме для её состояния. Рефлексы присутствуют.
— Но она всё ещё в коме.
— Да, её мозг восстанавливается. Это требует времени. Мы можем только ждать.
— Сколько?
— Руслан, ты знаешь…
— Сколько, Леонид?
Он вздыхает.
— Дни. Может, неделя. Может, больше. Но если судить по динамике… я оптимист.
Дни. Неделя. Вечность.
— Ты должен поспать, — говорит Леонид. — Если ты свалишься, то не сможешь быть рядом, когда она проснётся.
— Когда, — повторяю. — Ты сказал «когда», не «если».
— Я верю в неё. Она боец.
Киваю, признавая про себя: Ника — настоящий боец, сильная, не сгибающаяся перед обстоятельствами, с сердцем, закалённым в огне испытаний и взглядом, полным непокорности.
— Я посплю, — говорю. — Позже.
Леонид качает головой, но не настаивает. Он уходит. Дверь закрывается с мягким щелчком, и я снова один.
Возвращаюсь к ноутбуку. Где-то здесь должен быть ответ. Подсказка, которую я упускаю. Паттерн, который ускользает от моего уставшего мозга.
Мои глаза слипаются, буквы расплываются.
Ты что-то пропустил. Что-то очевидное. Думай.
Закрываю глаза и впервые за двое суток позволяю себе провалиться в тревожный, беспокойный сон. Прямо здесь, в кресле, с ладонью на стекле.
Бип… бип… бип…
Ритм её сердца