Мой взгляд задерживается на её руке, лежащей поверх одеяла, опутанной капельницами. Эти длинные пальцы впивались в мои плечи ночью с такой силой, что я потом по два дня ходил с метками. Она была везде: её запах на моей коже, её вкус на моём языке, её хриплый от страсти голос звучит в ушах.
Она лежит передо мной, неподвижная, словно застывшая в чужом, недосягаемом мире, который я не способен достичь, как бы ни старался. Её тишина давит, безмолвие кричит громче любых слов, и этот хрупкий образ, такой далекий и чужой сейчас, режет меня на части, будто острые осколки стекла, оставляя невидимые, но глубокие раны.
По коридору доносятся шаги, и я безошибочно узнаю их ритм. Уверенный, ровный, но с едва заметной, почти неуловимой поспешностью, которая раньше ему была не свойственна. Движение человека, привыкшего держать всё под контролем, но сейчас явно находящегося на грани, хоть и старательно скрывающего это.
Сергей.
Он появляется в дверях, и я вижу, что за эти два дня он постарел на год. Тёмные глубокие круги под глазами. Галстук ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстёгнута, пиджак помят так, будто он спал в нём. Для того, кто обычно выглядит так, словно сошёл с обложки Forbes, это почти признание в полном крахе.
— Как она? — спрашивает вместо приветствия, кивнув в сторону стеклянной стены.
— Без изменений, — отвечаю. Я слышал эти слова уже столько раз за эти двое суток, что они потеряли смысл и превратились в мантру. — Леонид говорит, это хороший знак. Стабильность. Но…
— Но она всё ещё в коме.
— Да.
Сергей подходит ближе, останавливается рядом с моим креслом. Его взгляд скользит по неподвижной Нике, опутанной проводами, такой маленькой среди всего этого медицинского оборудования. Она казалась мне сильной, почти неуязвимой в своей дерзости. А сейчас… сейчас она похожа на сломанную куклу, которую кто-то небрежно бросил на больничную койку.
— Ты выглядишь как дерьмо, — констатирует он без обиняков.
— Спасибо. Ты тоже не образец свежести.
Его губы слегка дрогнули, намекая на улыбку, которая так и не сформировалась полностью.
— Когда последний раз спал?
— Не помню, — честный ответ. Где-то между третьей чашкой кофе и седьмой проверкой показателей монитора время перестало существовать.
— Ел?
— Максим приносил что-то. Кажется, бутерброды, — я действительно не помню, что это было. Помню только, что жевал механически, не чувствуя вкуса, глядя на экран кардиомонитора.
— «Кажется», — Сергей качает головой с тем выражением, которое я видел сотни раз за годы нашей дружбы. Смесь раздражения и беспокойства. — Руслан, ты мне нужен живым и функционирующим. Если ты свалишься от истощения, кто будет координировать операцию?
— Ты, очевидно.
— Я не ты, — он садится в соседнее кресло, и его колени почти касаются моих. Близость, которую он редко позволяет себе с кем-либо. — У меня нет твоего мозга, твоих связей, твоего… — он делает неопределённый жест рукой, словно пытаясь охватить что-то невидимое, — …всего этого. Ты — моя правая рука. Не заставляй меня искать замену.
— Это угроза?
— Это просьба.
Мы молчим. За стеклом медсестра проверяет показания приборов, что-то записывает в планшет. Её движения отточены, профессиональны, лишены эмоций. Для неё Ника — ещё одна пациентка.
Бип… бип… бип…
Этот звук — метроном моей новой реальности.
— Есть новости? — спрашиваю наконец, чтобы разбить эту давящую тишину.
— Воронов как сквозь землю провалился, — Сергей трёт виски, и я замечаю, как дрожат его пальцы. Едва заметно, но я знаю его слишком хорошо. — Мои люди прочесали все его известные адреса. Ничего. Он готовился к бегству заранее. Он всегда на три шага впереди.
От этой констатации хочется выть.
— Был. Теперь у нас его данные, — открываю ноутбук, разворачиваю экран к Сергею. Голубоватый свет ложится на его лицо, делая тени под глазами ещё глубже. — Мои люди закончили расшифровку. Здесь… — делаю паузу, понимая, что следующие несколько минут изменят всё, — …здесь много всего. Его агентурная сеть, финансовые потоки, компромат на половину московской элиты, но есть один файл, который тебе нужно увидеть.
Открываю папку с именем Алины. Сергей замирает, и я вижу, как напрягаются мышцы его челюсти. Словно кто-то внутри него резко натянул все струны до предела.
— Что это?
— Он знает, где она.
Сергей внимательно смотрит на экран, и я замечаю, как его лицо постепенно преображается, словно кто-то осторожно, но неумолимо разрушает его изнутри. Его зрачки расширяются, губы слегка приоткрываются, дыхание останавливается, а напряжение, как незримая тень, медленно окутывает его фигуру.
Текущее местоположение: Владивосток. Адрес подтверждён.
Потом — боль. Такая острая, что я почти физически ощущаю её. Его глаза стекленеют, губы сжимаются в тонкую линию.
И наконец — расчётливая ярость, которая делает его по-настоящему опасным. Ярость человека, которого предали дважды: сначала она, потом Воронов, который держал эту информацию как козырь.
— Владивосток, — произносит он глухо, словно из глубины колодца.
— Да.
Сергей резко захлопывает ноутбук. Звук получается неожиданно громким в больничной тишине. Сергей резко встаёт, и кресло отъезжает назад, с глухим стуком ударяясь о стену. Он начинает мерить комнату шагами. Три шага в одну сторону, три в другую, как зверь в клетке.
— Три года, — говорит он, и в его тоне слышится надлом. Трещина в броне, которую он носит не снимая. — Три грёбаных года я искал её. Нанимал лучших детективов, тратил миллионы. Каждый след, каждая зацепка — в никуда.
— Сергей…
— Мне плевать, — Сергей оборачивается, и его глаза встречаются с моими. — Я лечу туда.
— Что?
— Ты слышал. Я лечу во Владивосток сегодня.
— Сергей, это безумие.
— Это необходимость.
Подхожу к нему, встаю на пути. Он выше меня на полголовы, шире в плечах, и если он решит меня оттолкнуть — я не удержу. Но я должен попытаться.
— Послушай меня внимательно, — говорю жёстко, жёстче, чем когда-либо говорил с ним. — Ты не в том состоянии, чтобы принимать такие решения. Ты не спал нормально неделю, ты на взводе, ты…
— Я в порядке.
— Нет, — не даю ему договорить. — Ты не в порядке. Посмотри на себя. Ты держишься на чистой силе воли и адреналине. И если ты сейчас ворвёшься к Алине, как ураган, ты разрушишь всё. Её жизнь, свою жизнь, любой шанс на…
— На что? — спрашивает он опасно тихо. — На прощение? На примирение? Ты правда думаешь, что это возможно?
— Я не знаю. Но уверен, что это станет невозможно, если ты придёшь к ней с кулаками и обвинениями.
Сергей смотрит на меня, и в его глазах — та самая смесь боли и ярости, которую я видел три года