— А если... не сяду... — смотрю ему в глаза, вкладывая в этот взгляд всю свою волю, всё своё упрямство, —...сгорит Алина! Ты обещал... слушать. Обещал... партнёрство. Так послушай: если... мы не вмешаемся... Ковалёв... может натворить... непоправимое. Или Воронов... сыграет на этом. Мы его единственная... страховка.
Мы сидим так близко, что я чувствую жар его тела. Вижу, как пульсирует жилка на его шее. Он борется с собой. Его инстинкт защитника кричит «запереть, спрятать, охранять», но его разум стратега понимает, что я права. Логика, его бог, сейчас на моей стороне.
Его ладонь скользит с моей талии на спину, прижимая меня к себе. Чувствую, как дрожат его пальцы сквозь тонкую ткань больничной рубашки. Он прижимается лбом к моему лбу, и я вижу его глаза вблизи — в них столько неприкрытого страха, что мне хочется плакать.
— Ты просила честности, — говорит он, и его голос срывается на последнем слове. — Хорошо. Вот тебе честность. Я боюсь не за Сергея. Я боюсь за тебя. Боюсь, что этот мир сожрёт тебя, Ника. Что ты влезешь в эту войну, и она тебя уничтожит. Я только что вернул тебя с того света и не готов потерять тебя снова ради чужих ошибок. Даже ради Сергея.
Его признание оглушает.
Накрываю его ладонь своей. Мои пальцы ледяные на его горячей коже.
— Я уже... в ней, — отвечаю тихо, чувствуя, как першит в горле. — С того момента... как встретила Алину. С того момента... как встретила тебя. Поздно бояться. Мы уже... перешли черту. И ты... меня не вытащишь... даже если прикуёшь... к этой койке.
Он смотрит на мои губы, потом в глаза. В этом взгляде столько голода и страха, что дыхание застревает в груди.
— Я ненавижу, когда ты права, — выдыхает он, не отстраняясь. — Чёрт бы тебя побрал, Соколова.
Глава 26
НИКА
Слова, обрамлённые кривой ухмылкой, застывают в воздухе, словно белый флаг, поднятый после изнуряющей осады. Молчаливое признание того, что мы оба оказались на краю одной и той же бездны. Мой аргумент становится последним толчком, вынуждающим его взглянуть в самое её сердце.
— Да, чёрт бы меня побрал, — шепчу, и мой надломленный голос тонет в густом, наэлектризованном воздухе палаты.
Его лоб всё ещё прижат к моему, и я кожей чувствую, как лихорадочно мечутся его мысли, просчитывая риски, оценивая угрозы, выстраивая бесконечные ветки вероятностей. Я знаю этот процесс. Его внутренняя прошивка, его способ дышать. Но сейчас система дала сбой. Имя этому сбою — страх.
— Безумие, — наконец выдыхает, обжигая щёку дыханием. — Позволить тебе работать в таком состоянии — то же самое, что пустить в дело ключевой актив на аварийном питании, которое откажет в любую секунду.
— Значит, у нас нет выбора, — отвечаю, не отстраняясь. — Потому что главный актив, — делаю паузу, подбирая слова, которые ударят точнее, — твой драгоценный Сергей, уже идёт вразнос с перегретыми схемами. И если его не охладить, он спалит всё к чёртовой матери. Себя, Алину, и всё, что ты строил рядом с ним годами.
Безжалостно вонзаю в него холодный, острый клинок логики, зная: это единственный язык, который его разум не проигнорирует, даже отравленный эмоциями.
Руслан медленно отстраняется, но руки по-прежнему держат меня, не давая упасть, не давая отступить. Его тёмный, глубокий взгляд буравит насквозь. В его глазах я уже не просто женщина, которую он хочет. Я аналитик, партнёр, раскладывающий перед ним неопровержимые факты.
— Он не просто её найдёт, Руслан, — говорю тише, но настойчивее. — Представь. Он врывается. Видит её. Женщину, сломавшую ему жизнь, скрывавшуюся три года. Что он чувствует? Ярость. Жажду мести. Боль. И что тогда?
Картина, которую я рисую, оживает в его глазах. Я вижу, как ходят желваки на скулах.
— В лучшем случае, — продолжаю безжалостно, — он отрёт Алину... В худшем... я не хочу даже думать, на что способен Ковалёв, когда считает, что его предали. Плюс Воронов. Ты думаешь, он просто так слил адрес? Это западня, Руслан! Он ждёт, когда Сергей сделает ход, наломает дров, сам уничтожит то единственное, что может его спасти. Воронов играет в долгую, а мы получили приглашение на финальную партию.
— И твоё решение — броситься в эту партию, едва очнувшись? — в его голосе появляются рычащие нотки.
— Моё решение — не дать нашему королю поставить себе мат в три хода! — отвечаю с яростью, которая придаёт сил. — У тебя нет выбора. Ты должен лететь туда. Сейчас же.
— Оставив тебя здесь? Одну? — он почти смеётся удушливым смехом. — Я только что вытащил тебя из его лап. Думаешь, я позволю тебе остаться беззащитной мишенью, пока я на другом конце света?
— Я не буду беззащитной, — крепче сжимаю его руки. — И ты не будешь слепым. Вот наш план, партнёр. Ты летишь во Владивосток. Станешь моими руками. Будешь рядом с Сергеем, его тормозом, его совестью, пистолетом у виска, если понадобится. Не дашь ему совершить ошибку. А я... — мой взгляд падает на его ноутбук в углу, —...я стану твоими глазами. Лягу здесь, под капельницей с глюкозой, и взломаю этот город. Вскрою их систему «Безопасный город», получу доступ к каждой камере. Я буду отслеживать людей Воронова. Ты — мои руки, Руслан. Я — твой центр управления. Мы сработаем в связке. Как договаривались.
Он молчит, ошеломлённый дерзостью плана. Его стратегический ум мгновенно оценивает эффективность. Он знает, что я могу это сделать. Видел меня в работе. Знает, что другого шанса нет.
— Я не могу тебя оставить, — шепчет, и в шёпоте больше отчаяния, чем упрямства. — Ника, я... чуть не спятил, пока ты лежала за этим стеклом. Я сидел и смотрел на линию твоего пульса, и только это удерживало меня от того, чтобы не сровнять с землёй всё, что связано с Вороновым. Я не могу улететь, зная, что эта линия может снова...
— Она не станет ровной, — перебиваю твёрдо. — Обещаю. Я слишком упряма, чтобы умереть. И слишком зла. Но если ты останешься держать меня за руку, ты потеряешь не только Сергея. Ты потеряешь и меня. Потому что я не прощу, если мы позволим этой катастрофе случиться. Не смогу жить, зная, что мы могли, но не сделали.
Свободной рукой касаюсь его щеки, заставляя посмотреть на меня. Его кожа горит.
— Ты просил честности. Вот она.