— Máma! Мы кричим в унисон, наш шок разносится по комнате, как пронзительный выстрел пушечного ядра.
Долю секунды спустя мы обнимаем ее, превращая семейное воссоединение Сантьяго в месиво из слез и радости посреди гостиной, и элегантное самообладание нашей матери дает трещину так же сильно, как и наше.
— Что ты здесь делаешь? Элла задыхается.
— У твоего отца здесь дела, и я настояла на том, чтобы сопровождать его.
Мы с сестрой обмениваемся улыбками. Мы разговариваем с матерью каждый день, но наш отец редко разрешает ей покидать пределы своего поместья на острове. Большую часть времени она довольствуется тем, что выполняет приказы папы. Иногда, как сейчас, она протыкает каблуком-шпилькой его ботинок и настаивает на своей свободе.
— Талия, моя прекрасная девочка, — говорит она, поворачиваясь ко мне, чтобы обхватить мою щеку рукой. — Я ни за что не собирался пропускать твой двадцатый день рождения.
— И я скучала по тебе, — бормочу я, снова утыкаясь в ее стройное плечо, чувствуя, как тяжесть всего, через что я прошла, давит на тонкий барьер моего самоконтроля. За последние несколько недель я разговаривала с ней по скайпу больше, чем когда-либо прежде, но нет ничего лучше, чем быть окутанным ее теплом и уверенностью.
— Во сколько тебе нужно быть на работе, милая?
— Через час, — всхлипываю я, уже сдаваясь.
— Элла, — слышу я ее голос. — Перелет был долгим, и я бы с удовольствием выпила кофе. Не могла бы ты приготовить мне очень крепкий эспрессо и принести его в комнату Талии?
— Конечно. Где Pápa?
— Он с Эдьером и Сэмом.
Все, без сомнения, прошли ускоренный курс изучения украинских ругательств.
— Пойдем, — говорит она, поднимая мою голову со своего влажного плеча и вытирая мои слезы. — Я хочу поговорить с тобой наедине.
Она ведет меня в спальню и усаживает на край одеяла, все еще прижимая мою руку к своей груди.
— Máma—
— Тише. Сначала я хочу тебе кое-что сказать. Она подносит мою руку к своим губам и нежно целует ее. — Раньше я думала, что я храбрая, Талия Сантьяго, но у тебя, моя дочь, сердце львицы и душа тигрицы.
— Я потеряла твое ожерелье, — бормочу я, уставившись в пол. — У меня украли его в Италии.
— Предметы не важны, — упрекает она. — Важны воспоминания, которые живут внутри моментов.
— Но, Pápa...
— Купит мне еще, — заверяет она. — Дорогая, я даже не собираюсь притворяться, что понимаю, через что ты проходишь или что ты преодолеваешь. Я не собираюсь сидеть здесь, покровительствовать и сочувствовать. Но я хочу, чтобы ты знала, что я всегда буду рядом. Что бы тебе ни понадобилось. В какой бы тьме ты ни оказалась...
— Только в темноте мы можем видеть звезды, — шепчу я.
Она удивленно поднимает брови. — Ты вспомнила фотографию на моей тумбочке.
— Я всегда думаю об этом и о том, что ты мне сказала. О том, как ты нашла способ вернуться к любви, когда была потеряна всякая надежда.
— И ты тоже, — размышляет она. — Я мало что знаю о твоем новом муже, Талия, но он ярко горел, когда ты в этом нуждалась, и это говорит мне обо всем.
— Он думает, что он плохой человек без надежды на искупление.
— Что ты думаешь?
— Что он плохой человек, который чувствует больше, чем, по его мнению, должен.
Она смеется. — По моему опыту, есть разные степени порочности. Мораль — движущаяся мишень в нашем мире, но такие вещи, как любовь? Семья? Это истинные константы… Насколько я могу судить, он сделал то, о чем ты его просила, потому что ты для него — эти две вещи, милая. Он дал тебе личное пространство. Он освободил тебя. Он позволил тебе дышать и исцеляться, и при этом мы все были вознаграждены, наблюдая, как ты снова взлетаешь. Она легонько подталкивает меня локтем, от гордости в ее голосе у меня щиплет в глазах. — Для таких упрямцев, как Санти Каррера и твой отец, подчиниться такой просьбе еще тяжелее, чем получить пулю.
Раздается стук в дверь, и входит Элла с двумя чашками дымящегося эспрессо.
— Я принесла и тебе тоже, Тал.
— Пора одеваться, — объявляет моя Máma, поднимаясь на ноги, чтобы забрать их у нее, и кладет одну из них на мой прикроватный столик. — Ты же не хочешь опоздать на работу. О, и, насколько я понимаю, из-за катастрофы с платьями, ты планируешь пойти куда-нибудь позже?
Я киваю, одаривая ее подобием улыбки. Она отвечает мне легким подмигиванием. — Понятно. Тогда нам лучше привести его в порядок.
— Спасибо, Máma, — тихо говорю я.
— Не за что. Она останавливается в дверях, элегантное видение в белом брючном костюме, с длинными, все еще темными волосами, рассыпающимися по плечам. — Помни, Талия, даже днем звезды никогда по-настоящему не исчезают. Они просто ждут, чтобы снова засиять для нас, когда мы больше всего в них нуждаемся.
* * *
Остаток дня проходит в вихре обзоров отчетов о ходе работы и обновлении бюджетов нашего проекта по борьбе с торговлей людьми в Нигерии.
Через каждую встречу и междугородний телефонный звонок проходит нить предвкушения сегодняшнего вечера. Снова увидеть Санти и вернуться на место преступления как его жена, а не как его враг.
Я уже не та наивная девятнадцатилетняя девушка, которая пробралась в его казино пару месяцев назад. С тех пор я была сломлена и в синяках.
Теперь я более уверена в том, кто я. В нас. В нашем месте в этой странной жизни греха и жертвоприношения.
Но больше всего я больше не боюсь любить его. Мы единственные двое, которые могут исправить ошибки друг друга.
Бонни нет в главном офисе, когда я собираю свои вещи и выключаю ноутбук. Это значит, что меня не устраивает ее ритуал высовывания в конце дня из окна, чтобы поглазеть на моего мужа. Однако, когда я вываливаюсь из здания, меня ждет не Санти, а Рис.
— Его вызвали по делам, — коротко говорит он, наблюдая, как вытягивается мое лицо. — Он сказал, что встретится с тобой позже в Legado.
Мою кожу начинает покалывать от беспокойства, когда он усаживает меня на заднее сиденье. Мое сердце камнем падает, когда я вижу по меньшей мере десять людей моего отца на тротуаре позади меня и пять черных внедорожников, припаркованных неподалеку.
— Что происходит, Рис? Я спрашиваю его. — Это не дополнительная охрана, это армия.
— Тебе не о чем беспокоиться, Талия, — напевает он, садясь на пассажирское сиденье и кивая водителю.
— Мой муж