Щупальце. Справа, быстро, на перехват. Я не стал уклоняться — рубанул мечом. Зачарованный клинок рассёк щупальце пополам, обрубок отлетел, разбрызгивая чёрную жижу. Второе щупальце — слева, снизу — Сергей перехватил его огненным хлыстом, отсёк, сжёг.
Три метра. Два. Один.
Я прыгнул. Вверх — на тушу, на каменную кору, которая крошилась под ногами. Левая рука — в открытую рану, в горящую, плавящуюся плоть, в самое сердце твари. И вложил всё.
Не копьё. Не стену. Не волну. Огненный взрыв — изнутри, концентрированный, направленный во все стороны сразу. Как граната, сунутая в пасть.
Мана — потоком, без экономии, без расчёта. Больше — ещё больше — ещё—
Пожиратель разорвался.
Не взорвался — именно разорвался, как мешок, набитый сверх меры. Каменная кора, плоть, щупальца — разлетелись во все стороны. Горящими кусками, дымящимися ошмётками. Ударная волна — жар, вонь, грязь — швырнула меня назад, прочь, и я приземлился на спину, в трёх метрах от того места, где секунду назад стоял.
Тишина. Относительная — в ушах звенело.
Я сел. Огляделся. Там, где был Пожиратель — воронка. Неглубокая, метра полтора, заваленная горящими останками. Смрад — невыносимый, густой, физически ощутимый. Скверна — локально обвалилась с 2.0 до 1.4: тварь, умирая, выпустила всю накопленную энергию, и огонь её пожрал.
Сергей стоял в десяти метрах — целый, грязный с ног до головы, с мечом в руке и выражением лица, которое было бы смешным, если бы я не выглядел, вероятно, точно так же.
— Ты залез в неё рукой, — сказал он.
— Да.
— Голой рукой.
— Ну технически — усиленной маной до физической плотности. Но — да. Рукой.
Пауза.
— Больше так не делай, — сказал он.
Я посмотрел на свою левую руку. Обожжена — не огнём, а Скверной: кожа красная, с волдырями, как от химического ожога. Болело. Регенерация уже работала, но заживать будет не быстро.
— Не планирую, — ответил я.
Мы стояли на краю воронки, среди горящих останков порождения Скверны. Кони — живы, привязаны, но перепуганы до полусмерти: храпят, бьют копытами, рвут привязь. Лес вокруг — ещё более мёртвый, чем прежде: деревья ближайшие к месту боя — обуглены, повалены, скручены ударной волной.
Гримуар фиксировал: Скверна в радиусе пятидесяти метров от воронки — 1.2. Ниже, чем до боя. Тварь была конденсатором: копила Скверну в себе, держала, и когда погибла — Скверна рассеялась и частично выгорела. Территория вокруг стала чище. Ненадолго — через несколько дней фон восстановится. Но сейчас — легче дышалось.
— Четыре часа до озера, — сказал я, успокаивая коня свободной рукой. — Если там водятся такие же — будет весело.
— Определение «весело» у тебя специфическое, — заметил Сергей, забираясь в седло.
— Армейское, — ответил я.
Мы поехали дальше. В лес, в Скверну, к Серебряному Озеру и шестнадцати капсулам, которые ждали нас — или тех, кто придёт за нами.
Глава 17
Бетонная плита поддалась на третьей попытке.
Первые две — я пытался провернуть механизм замка телекинезом, вслепую нащупывая тумблеры и рычаги внутри заржавевшего корпуса. Триста лет без обслуживания — металл сросся с металлом, пружины окаменели, шестерни приварились друг к другу намертво. Коды доступа из Гримуара были верными — я чувствовал, как механизм отзывается на правильную комбинацию, как внутри что-то пытается сдвинуться и не может.
На третьей попытке я перестал деликатничать. Телекинез — грубый, силовой, не поворот тумблера, а разрыв всего запирающего механизма разом. Мана Мастера, вбитая в ржавое железо, — и замок сдался. Лопнул, хрустнул, выплюнул облако рыжей пыли. Плита дрогнула — и начала сдвигаться. Медленно, со скрежетом, на который, казалось, сбежится всё живое в радиусе километра. Но живого в радиусе километра не осталось — после Пожирателя окрестности были пусты.
Плита сдвинулась на метр, открыв чёрный провал. Из него потянуло — не Скверной, не сыростью. Холодом. Сухим, стерильным, машинным холодом, которого не бывает в природе. Холод консервации. Холод криокамер.
Запах из прошлой жизни.
— Бункер типа «Щит-2М», — сказал я, заглядывая внутрь. Гримуар подсвечивал: лестница вниз, бетонные стены, аварийное освещение — мёртвое, обесточенное. — Два уровня. Верхний — техническое, нижний — капсульный зал. Ориентировочная глубина — пятнадцать метров.
Сергей встал рядом. Посмотрел вниз. Молчал — но я видел его лицо. Вот это выражение — я видел его один раз прежде: когда он рассказывал о своём бункере, о двенадцати капсулах, из которых восемь были разрушены и три пустые. Он помнил, каково это — спускаться в место, где лежат люди, которые могут быть живы. Или мертвы. И ты не узнаешь, пока не дойдёшь до конца.
— Пошли, — сказал он. Тихо, хрипло.
Лестница — бетонная, узкая, с металлическими перилами. Перила — ржавые, покрытые бурым налётом, но держат. Ступени — целые, без трещин: строили на совесть, строили на века. Так и вышло — триста лет, а бетон стоит.
Я шёл первым. Ночное зрение — на полную: подвал без единого источника света, абсолютная темнота. Для обычного человека — слепота. Для Витязя — серый полумрак, в котором каждая деталь видна так же чётко, как при дневном свете.
Верхний уровень. Техническое помещение — длинное, низкое, заставленное оборудованием. Генераторы — массивные, стальные, покрытые пылью и паутиной. Мёртвые. Системы жизнеобеспечения — трубы, фильтры, вентиляционные короба. Мёртвые. Пульт управления — экраны, кнопки, индикаторы. Всё — мёртвое, обесточенное, тёмное. Ни единого огонька, ни единого звука. Бункер молчал — как молчит гроб.
Или — как молчит спящий.
— Энергии нет, — сказал Сергей, проведя рукой по пульту. Пальцы оставили борозды в толстом слое пыли. — Генераторы сдохли. Давно — может, сто лет назад, может, двести. Без топлива…
— Капсулы автономны, — напомнил я. — Собственные источники — рассчитаны на пятьсот лет минимум. Если конструкция не повреждена — они работают независимо от бункера.
— Если.
Мы спустились ниже. Ещё одна лестница — короче, круче. И дверь. Тяжёлая, стальная, герметичная. На ней — надпись, трафаретная, чёрной краской по серому металлу:
«КАПСУЛЬНЫЙ ЗАЛ. ДОСТУП: УРОВЕНЬ 3 И ВЫШЕ. ПРОТОКОЛ ДЕКОНТАМИНАЦИИ ОБЯЗАТЕЛЕН.»
Протокол деконтаминации. Я усмехнулся. Триста лет назад — перед входом в этот зал — я бы провёл двадцать минут в камере очистки, скидывая радиационный фон, меняя одежду, проходя сканирование. Сейчас — дёрнул замок телекинезом, и дверь открылась с протяжным, мучительным стоном петель, которые не двигались три века.
За дверью — капсульный зал.
И я замер.
Шестнадцать капсул. Два ряда по восемь, вдоль стен — как гробы в склепе. Горизонтальные, полуутопленные в пол, с прозрачными крышками из