Я встал. Медленно повернул голову и посмотрел на неё. В её глазах была брезгливость, но я ответил ей арктическим холодом.
— Зря плюёшься, бабка, — сказал я тихо, но так, что соседние женщины разом примолкли. — Слюну на похороны побереги.
— Чего⁈ — она поперхнулась, не ожидая такой наглости. — Ты как со старшими…
— Если бы не я, — перебил я её жестко, ввинчиваясь взглядом в ее выцветшие зрачки, — ты бы сейчас не по веслам горевала, а по сыновьям выла. Поняла, нет?
Она застыла с открытым ртом, как рыба на песке.
— Так что радуйся, что я живой. Пригожусь еще.
Толпа нехотя, с ворчанием расступалась, но теперь они смотрели на меня как на что-то чужое и опасное. Пусть ненавидят. Главное — чтобы считались.
— Всем роздых! — голос Атамана перекрыл гул.
Люди начали разбредаться. Кто-то уводил мужиков в избы, кто-то волок снасти в амбары. Я остался один посреди утоптанной грязи. Куда податься?
Ноги сами вынесли меня на край жилья, к перекошенному сараю у самой воды. Там, прижатый к стене, стоял шалаш. Куча прелого лапника, гнилая солома, дырявая мешковина вместо двери. Это было «логово» Ярика.
Я подошел ближе. Оттуда несло сыростью и старым тряпьем. Крысиная нора, в которой дрожал от холода забитый щенок. Я смотрел на эту кучу мусора и чувствовал, как внутри закипает черная ярость.
Нет. Сюда я не полезу. Лучше сдохнуть под дождем, чем гнить в этой норе.
Я вернулся к избам. Плечо ныло, нутро сводило спазмами, но я заставил себя выпрямиться. В центре Гнезда на утоптанном пятачке уже разгорался костер. Начиналась гульба. Хмурая, злая пьянка. От огня несло кислым хмелем, едким дымом и злостью.
Я двинулся к теплу, но дойти не успел. Из темноты, прямо на границе света, вынырнула коренастая фигура Щукаря. Он преградил мне путь, уперев ладонь мне в грудь. Не больно, но намертво.
— Обожди, Малёк.
Я остановился, глядя на него снизу вверх.
— Дорогу заступил, дядька?
— Берегу, — буркнул старик.
Он сунул мне в руки деревянную миску, от которой шел одуряющий запах жирной мясной похлебки, и ломоть черного хлеба сверху.
— От Атамана, — пояснил Щукарь. — Велел накормить. Сказал: «Чтоб работник до зари не сдох. Завтра сил много надобно».
Я перехватил миску здоровой рукой. Она жгла пальцы приятным, живым теплом.
— Спасибо Атаману, — кивнул я. — Пойду, присяду к огню.
Я сделал попытку обойти старика, но тот снова качнулся, закрывая проход своим широким телом.
— Обожди, парень, — голос Щукаря стал тише. В нем не было злобы, только житейская усталость. — Не ходи в круг. Не рады тебе там сейчас.
— Я их из могилы вытащил.
— Потому и не рады, — Щукарь смачно сплюнул в грязь. — Почти утопли ведь, страху наелись. Им сейчас морду кому-нибудь в кровь разнести надо, чтоб нутро отпустило, а тут ты — весь такой дельный, да еще и живой. Сметут и не заметят. Завтра будешь права свои выставлять.
Я посмотрел поверх его плеча на костер. Там кто-то уже орал дурным голосом, размахивая руками. Воздух и впрямь дышал грозой. Старик был прав. Лезть сейчас в пьяную, озлобленную стаю — верная смерть. Мне не нужно их признание сегодня. Мне нужна их покорность завтра.
— Понял, — я отступил в тень. — Спасибо за совет, дядька.
— Ешь давай, и в люлю.
Старик хлопнул меня по здоровому плечу и вернулся к огню.
Я остался в темноте. Прислонился к поленнице дров и начал есть. Нет, не есть — жрать.
Горячая похлебка обжигала рот, падала в желудок сытным комом. Мясо было жестким, старым, но вкусным до головокружения. Я чуял, как с каждой ложкой возвращается сила, а голова светлеет.
Доев, я вытер миску коркой хлеба и отправил ее вслед за мясом. Живот унялся. Теперь нужно место для роздыха.
Я бросил миску на дрова, подхватил лежащую рядом старую кошму и решительно развернулся к реке.
Причал встретил тишиной и запахом тины. Вода плескалась о сваи лениво, сонно. Ушкуй замер темным силуэтом на фоне звезд. Мой единственный щит в этом мире.
У сходней клевал носом малый из молодых — кутался в плащ, прижимаясь к столбу. Услышав шаги, он встрепенулся, преградил путь древком копья.
— Куда прешь, убогий? — процедил он, борясь со сном. — Не велено. Вали в нору.
Я не притормозил. Здоровой рукой жестко отвел древко в сторону и шагнул вплотную, заставив парня попятиться
— Ты этой щепкой себе глаз не выколи, — сказал я тихо, глядя ему прямо в переносицу. — Эту ладью вытащил я. Я на ней и спать буду. Хочешь выкинуть? Пробуй. Или беги к Атаману ябедничать, что Малёк твою банку занял.
Парень сглотнул. К такой наглости он готов не был. Связываться со мной ему явно не хотелось.
— Смотри у меня… — буркнул он, опуская железо. — Если Атаман узрит…
— Моя забота. С дороги.
Я прошел мимо, даже не обернувшись. Поднялся по сходням. Настил встретил знакомым скрипом и надежностью дерева. Я прошел на корму. Здесь, под навесом рулевого, было сухо, пахло дегтем и речной прохладой. Правильные запахи.
Я расстелил кошму прямо на досках и лег, вытянув гудящие ноги. Пристроил больное плечо. И в этот миг, словно только меня и ждало, небо прорвало.
Первые тяжелые капли гулко ударили по крыше навеса.
Тук. Тук-тук.
Следом ливень обрушился на мир сплошной ледяной стеной. Я слышал, как на причале часовой выругался, плюнул и застучал пятками по настилу — сбежал с поста в тепло избы, бросив ушкуй на произвол судьбы. Ему было плевать на судно. Своя шкура дороже.
А я лежал сухой. Дождь барабанил по дереву, отсекая меня от Гнезда стеной воды. Ушкуй качался на волне, как живой зверь, благодарный за то, что его не бросили.
Капитан спит на своем корабле. Даже если это дырявое корыто, полное врагов.
Утром шторм не закончится. Он просто перекинется на берег. Завтра я начну выгрызать себе место в этой стае так, как умею.
Глава 3
Не верь тишине, не смотри назад,
В каждой заводи — чьи-то глаза.
(Песня ушкуйников «Шёпот Глубины»)
Я открыл глаза в непроглядной темени. Привычка — страшная сила. Внутренняя пружина сработала задолго до рассвета, наплевав на то, что тело чужое, а выбитое плечо ноет так, что хоть на стену лезь.
Горизонт еще только наливался серым, а сон уже как ножом отрезало.
Какое-то время я лежал неподвижно. Река плескалась глухо, убаюкивающе. Ветер стих, ночную сырость сменил густой, липкий