Я медленно сел, баюкая больное плечо, осторожно пошевелил пальцами — локоть сгибался. Хорошо. Значит, сустав встал на место, и дурной жар по жилам не пошел. Жить буду.
Мир качнулся перед глазами от голода и дикой слабости, стоило мне подняться на ноги. Вчерашний ад еще гулял по крови, но я устоял, намертво вцепившись в мокрый борт.
Восток только-только проклевывался холодным, бледным светом. Туман укрывал реку сплошным саваном. Гнездо мертво спало. Ни искры огня, ни голосов — только богатырский, раскатистый храп доносился из ближайшей избы.
Вчера они праздновали. Залили зенки мутной брагой и теперь дрыхнут, как свиньи в луже. Ушкуй спас их никчемные шкуры, принял удар на себя, а они бросили его гнить у причала, даже не вычерпав воду из-под настила. Вот она, хваленая речная вольница. Ни твердой руки, ни порядка. Не команда, а сброд на бревне. Была б моя воля, они бы у меня еще с вечера днище зубами скребли, но я здесь пока никто.
Смотреть на покалеченный корабль было тошно. Гость или нет, а капитанские руки сами просят работы. Раз уж хозяева валяются, придется брать дело на себя.
Я медленно пошел вдоль борта, придерживаясь здоровой рукой. В предрассветном сумраке ладья выглядела еще более жалкой.
Начал с носа.
Присел у зияющей дыры в скуле… Вода сочилась внутрь лениво, но упрямо. Забивать щели паклей — дурная работа, выбьет на первой же стремнине. Надо стягивать доски изнутри рычагом, выгибать борт на место, и только потом смолить насмерть.
Двинулся к корме.
Потесь — тяжелое рулевое весло — болталась в креплении с мертвым стуком. Я нащупал основание древка. Так и есть: трещина у самого корня. Местные наверняка захотят просто накинуть железный хомут или стянуть сыромятной кожей на мокрую. Дурная работа. Это халтура до первых порогов — течение вывернет такой костыль с мясом. Тут надо рубить вглубь: врезать намертво сквозной деревянный замок, чтобы он забирал на себя всю дурь воды.
Мачта. Гнездо расшатано, клинья выбило, у самого комля пошли мелкие трещины. Пока стоит, но в шторм ее вывернет с корнем. Придется переклинивать и ставить распорки.
И весла… Семь штук в щепу. Остальные обглоданы о камни и измочалены. Нужны новые заготовки — ядреный дуб или звонкий ясень. Найдется ли такой запас у местных лесорубов — тот еще вопрос.
Я закончил обход и тяжело замер посреди палубы.
Картина складывалась тяжелая. Слишком много повреждений. Хвататься за все разом — глупо, а объяснять задачу «на пальцах» — ненадежно.
Мужики здесь рукастые, дело своё знают, но сделают так, как привыкли — по старинке. Где-то подмажут, где-то паклей подоткнут. Для обычной течи этого бы хватило, но здесь повреждения структурные. Если просто «заткнуть дырку», борт разойдется на первой же волне.
Такой вариант меня не устраивает. У меня нет желания утопнуть вместе с ними на каком-нибудь пороге просто потому, что мы друг друга недопоняли. Значит, нужен чертеж. Нужно нарисовать всё так, чтобы они видели задачу глазами и ничего не додумывали.
Восток уже наливался бледной синевой, туман начал редеть, открывая очертания берега. Гнездо просыпалось — где-то хлопнула дверь, раздался надсадный кашель. Времени мало.
Я спустился на берег, к остывшему за ночь кострищу. Разворошил палкой влажную золу, выудил крупный кусок угля. Взвесил в руке — сгодится. Вернулся на корабль. Выбрал участок настила посветлее и почище. Присел на корточки.
Уголь с тихим шуршанием пошел по доскам, оставляя жирные черные линии. Настил стал моим кульманом.
Я работал сосредоточенно.
Сначала — общий вид корпуса. Линия ватерлинии. Отметка пробоины.
Я использовал язык, понятный любому мастеру: линии, стрелки, зарубки. Вот рычажный механизм. Две доски, поперечная балка. Две жирные стрелки навстречу друг другу — стянуть.
Дальше — рулевая потесь. Трещина перечеркнута, а внутри древка прорисован глубокий паз под деревянный замок. Рядом набросал молот и наковальню — нужно кованое железо.
Мачта. Расклинить основание. Рядом — три зарубки. Три клина. Я не замечал, как идет время. Чертежи получались грубыми, уголь крошился в пальцах, но смысл был ясен.
Солнце поднялось выше. Туман рассеялся окончательно. На берегу начали появляться сонные люди с мутными глазами после вчерашней пьянки.
Я краем глаза заметил, как несколько человек остановились на причале. Плевать. Я вернулся к углю.
Последняя задача — вёсла. Семь штук в щепу, значит, делать с нуля, причем не просто палку с дощечкой на конце, как делают деревенские для лодок-долбленок, а правильное, сбалансированное весло.
Выделил утолщение под рукоять — валёк. Очертил лопасть, а не широкую лопату. Жирной чертой отметил точку баланса и место упора в уключину.
Теперь материал. Писать «дуб» бесполезно. Я подумал секунду и коряво, но узнаваемо изобразил рядом дубовый лист. Волнистый контур, черенок. Плотник поймет: нужна твердая древесина, а не хрупкая сосна.
Я закончил последний чертёж и выпрямился, потирая затёкшую спину. Уголёк крошился в пальцах, пачкал руку. Я смахнул крошки и посмотрел на свою работу.
План ремонта готов и он будет понятен даже ослу.
Сапоги гулко ударили по причалу, а следом скрипнули сходни. В нос сразу шибануло перегаром.
— Это что за бесовство? — раздался хриплый лай за спиной.
Я медленно выпрямился и обернулся. Волк стоял на палубе в трех шагах, подперев бока. За его спиной скалились двое цепных псов. Морда у него была опухшая со вчерашней попойки, глаза налиты мутной кровью, но взгляд — злой и колючий.
Я смерил его немигающим взглядом. Так капитан смотрит на матроса, который в пьяном угаре наблевал на палубу.
Волк дернул щекой. Мое молчание кололо его гордость.
— Оглох, малявка? — рявкнул он, шагнув ближе. — Я спрашиваю, что за пакость ты тут углем малюешь? Зодчим себя возомнил?
Я молчал. Мое спокойствие бесило его хуже оскорблений. Лицо Волка начало темнеть.
— Пасть открыл, когда старшие спрашивают! — взревел он.
Он резко шагнул вперед и с хрустом впечатал грязный сапог прямо в мой чертеж. С оттяжкой провернул каблук, размазывая угольный замок по доскам.
— Вот так-то краше, — осклабился он, оглядываясь на свою свиту. — Грамотей хренов.
Псы подобострастно загоготали. Волк ждал триумфа. Думал, что я вскинусь, заскулю, брошусь спасать рисунок или начну лепетать.
Я посмотрел на растертый уголь. Потом перевел взгляд на Волка. И тяжело вздохнул с откровенной, брезгливой скукой.
«Опять за свиньями убирать», — было ясно написано на моем лице.
Ухмылка стекла с морды Волка. Этот вздох ударил его наотмашь.
— Ты как на меня смотришь, гнида⁈ — взревел он, багровея. — Ты, кусок грязи, смеешь на меня так пялиться⁈
Он рванул