- Я действительно не тот, кем представляюсь, - он угадал мою мысль. Мы еще прошли сколько-то в полном молчании.
- Может, все же продолжите, Смит, - я прервал его затянувшуюся паузу.
- Через месяц у вас приземлится корабль, самый грандиозный из всех звездолетов, какие только были в истории. В нем сто человек - пятьдесят мужчин, пятьдесят женщин. Летят они, как вы знаете, осваивать огромную экзопланету. Это будет первая колония, человечество на наших глазах перестает быть земным человечеством, понимаете?
- Вы, Смит, - почему-то мы опять обращаемся друг к другу по фамилии, - говорите об этом с тоской и болью. Странно.
- У них на борту инкубатор с человеческими эмбрионами, и Глизе 667 Сс будет быстро заселена, станет какой-нибудь Землей-2 или же новой Землей, неважно. Потом вырастут новые поселения, у нас же нет недостатка в экзопланетах, правда? Потом уже сами колонисты начнут создавать колонии в новых мирах, понимаете, Робинсон?
- Пока не очень, - на самом деле, кажется, понимаю.
- Два, три века, может быть, полтысячелетия, и человечество перестанет быть не только земным, но и единым!
- Ну почему же, Смит? Общность культуры, истории, религии, наконец, да и языки... Общность того, что и делает нас людьми.
- Да, конечно, - перебивает он меня, - они взяли с собой в эту новую жизнь уйму земных артефактов. В команде есть и философы, и художники. Священники и поэты. На новой своей Земле они построят и Реймсский собор, и Миланский, и Метрополитен-оперу, и что угодно, но, - он сбивается, - под другими небесами, под совсем другими солнцами... в совершенно немыслимой для нас повседневности, где этим людям предстоит решать совсем другие, трудно представимые для земного человека проблемы, - Смиту не хватает воздуха. Этот добряк стал вдруг настолько истовым: - Они же теперь демиурги, боги, создают новый мир, с чистоты листа... от станций, синтезирующих пищу, до экосистемы планеты. Им решать: подхлестнуть местную эволюцию или же отменить ее вообще. А тут еще такая, не сдерживаемая земным законодательством возможность генетической модификации человеческих эмбрионов.
- Да те же самые будут проблемы, - перебиваю я, - свободы, выбора, добра, творчества, любви, озарения, ограниченности, догматизма, ответственности. Просто другой масштаб.
- Именно!
- Вы боитесь, Смит, что человек не выдержит масштаба?
- Не выдержит ни своей победы, ни своей неудачи.
- И дегуманизируется?
- Необязательно. Просто останется равным самому себе.
- И вас это не устраивает? - язвлю я.
- Да нет, почему же? - пожимает плесами Смит. - Вполне приемлемо.
- Так с чего же тогда у вас столько гнева и страсти?! - И тут же, меняя тон: - А что, если у них получится?! И они смогут стать лучше самих себя, лучше нас с вами. Они же, насколько я читал, хотят оставить на Земле всё косное, недоброе, бездарное, что в нас есть.
Смит демонстративно рассмеялся.
- Я понимаю ваш скепсис, Смит, и даже отчасти разделяю его, но сама идея избавиться от инерции нашей цивилизации. Избавиться за ради того сущностного, главного, что есть в цивилизации. Они вполне смогут обойтись без земной нашей бюрократии, например. В их новом мире не будет места преступности, опять-таки, например. Социальное их устройство будет демократичнее и в конечном счете справедливее нашего. Почему бы и нет? Думаю, это вполне реально. Они же не рай летят строить, а мир, несовершенный, да? но лучший по сравнению с нашим. И, значит, не будет надрыва, соблазнов и разочарований, неизбежных для строителей рая.
- Я с вами согласен, Робинсон... - Добавил: - Том. Так вот, Том, согласен полностью.
- Так в чем же тогда...
- В единстве. Человечество распадется на совокупность экзопланет. Единой человеческой цивилизации не станет. А ткань цивилизации тонкая - треснет, распадется при таком расширении. И это намного важнее того, что на каких-то из этих планет жизнь действительно будет счастливее и чище нашей. - Он начинает частить: - Коммуникации между Землей и экзопланетами, конечно же, будут, но они несовершенны, к тому же все эти миры разнесены не только в пространстве, но и во времени. А планеты настолько разные, и вызовы, стоящие перед колонистами, настолько разнятся. Пионеры, первопроходцы, они лучшие и летят создавать новую Землю, лучшую, безусловно, но их дети, дети детей поймут себя как глизян, а земляне станут для них другими.
- То есть человек человеку инопланетянин?
- А соборы, симфонии, холсты и тексты, - не слушает меня Смит, - этого хватит лишь на время. Потом они станут средством самообмана, помогут глизянам не заметить, что они уже не земляне. Потом обретут на этой экзопланете какие-то новые смыслы или же станут мертвыми... мертвый звук, мертвый смысл.
- Вы правы, Билл, - останавливаюсь, беру его за руку, чуть выше локтя. - Совершенно правы. Единство исчезнет, пусть и не сразу, но неизбежно. Но главное, чтобы эти отдельные человеческие цивилизации остались именно человеческими. Сохранили свою человечность. И они сохранят, и, как знать, даже умножат ее. И потому ваша правота здесь частичная, Билл. Точнее, у нее есть предел.
- Да нет у нее никакого предела! - вырывает руку Смит. - Я надеялся найти в вас единомышленника, а нарвался на абстрактные разглагольствования. Спасибо!
- В любом случае мы с вами не можем ничего изменить, - сам не понял, почему у меня настолько умиротворяющий тон, наверное, под впечатлением этих своих "разглагольствований".
- Да как раз кое-что и можем, Том. Еще как можем! - хватает, трясет меня Смит.
- Вот как! - он одержимый. И уж не свихнулся ли он на почве этой своей одержимости? Слава богу, что он меня уже отпустил.
- Вы вполне можете перепрограммировать вашу ремонтную автоматику, и она вместо профилактического осмотра корабля нанесет ему небольшой урон. Не фатальный, разумеется, но такой, что не позволит нашим первопроходцам продолжить полет к планете Глизе. Устранив с вашей помощью неисправности, они отправятся в обратный путь. Так сказать, тихим ходом