Конечно, К. старается не дать себя запутать, давая отпор вломившимся к нему охранникам и инспектору, тем более, они, простецы, поданы именно как не блещущие умом служаки, способные лишь исполнять спущенные приказания, толком не разбирающиеся в законе, но знающие по опыту, что в нем можно поставить себе на пользу - такая крестьянская сметка наизнанку.
Важно отметить еще один немаловажный факт - герой сразу, как понимает, что против него взаправду возбуждено дело, соглашается с подобной возможностью. За ним изначально водится тот важный грешок, который К. не отрицает - он не просто чужд системе правосудия, он один из неблагонадежных граждан, а потому повинен уже в этом. Знакомо, не правда ли?
Конечно, К. отрицает свою непосредственную вину, но не возможность возбуждения процесса - и это Кафка отмечает вскользь. Зато герой понимает, что сможет переиграть любого из судейских чинов одной только логикой - и действительно делает это с большой легкостью при первой возможности во время допроса. Вот только...
Вот только судебная система - это действительно целый отдельный мир. Кафка и рисует его таковым - находящимся на отшибе, в кварталах бедноты, обозревающим еще не захваченные окрестности с высоты чердаков доходных домов, лепящихся друг к другу на узких грязных улочках. Герр Франц любовно выписывает эту картину, показывая читателю изнанку жизни низшего сословия. Как выясняется чуть позже, все аборигены в той или иной степени задействованы в пролетарском правосудии. Да, они не блещут умом, отталкивающе неприятны, зато берут количеством. А еще их роли заранее распределены, так что ни о чем не подозревающий буржуа немедля покупается на показное радушие в его адрес части зала, где под самыми крышами доходного дома проходит публичный допрос.
Характерная, очень знакомая деталь: все действия судейских чинов проводятся до предела публично, хотя сам суд скрывается наивозможно сильно от любых взоров.
Впрочем, вся жизнь в этом клоповнике выворочена напоказ. К величайшему своему удивлению, К. узнает, что даже та маленькая зала, битком набитая служащими, поначалу то хлопающими его речам, то шикающими, является чьими-то комнатами, где живут люди в перерывах между процессами. Здесь все принадлежит им, а они - системе. И это памятно по нашей истории.
Жизнь местных столь же непритязательна и тошнотна. Всюду царит страх, убожество и насилие над ближними. В подобных тесных, душных помещениях, где живут друг у друга на голове, какой может быть процесс? - лишь самый скверный. Кафка малюет, не стесняясь, мешая физическую грязь с моральной. Вот следователь низшего уровня, пытающийся снять показания с К., но униженно вынужденный выслушивать моралите героя, чуть погодя предстает патологическим эротоманом, унижающим соседей, у которых живет, пользующейся чужой женой при полном попустительстве тряпки-мужа. А его папки с "делами" - суть листы с порнографическими каракулями, замусоленными и затасканными.
И в том же ключе Кафка проходится по другим персонажам этого житейского балагана, ужасаясь и почти восторгаясь ими. В соседних чердаках оборудованы кабинеты для приема других находящихся под следствием господ, где они, скучившись в тесных душных коридорах, с утра до ночи вынуждены ожидать милости от самых низких, деклассированных элементов. Да, все судейские помощники именно таковы: они кормятся системой правосудия и кормят ее, пуская шапку по кругу для той или иной процессуальной надобности - приличному платью столоначальнику, месту для следователя, плате вызванным мастерам. Кажется, чем ниже изначальный статус этих пролетариев, тем большую значимость они имеют в системе. Чем более ничтожны они помыслами и желаниями, тем более существенную должность занимают. Эдакое сборище Афонь из одноименного кинофильма Георгия Данелии. Выходцы из самых низов, попавшие в тираническую систему, на что они способны? Нам хорошо известен ответ.
И весь этот фундамент служит для обожествления самых главных участников процесса - собственно судей. Они тоже делятся на категории, вплоть до самых высших, о коих ничего не известно, разве легенды и сказания передаются из уст в уста от служащих к обвиняемым и обратно. Все служат им. Они как наше Политбюро, известное простому смертному лишь портретами в избах - тут то же самое. Специально отобранный художник Титорелли (явная пародия на Тинторетто) пишет их величественные портреты, сравнимые с папскими, наполненные таким же нарциссизмом и попирающие здравый смысл. Но именно он обещает К. помочь в его деле куда больше, чем любой адвокат, даже тот величественный барин герр Гульд, что нанят дядей героя. Да и что он за человек? - сор в механизмах правосудия. Ровно как в советской системе защитник не значит ничего, как бы ни надувал при этом щеки. Вот и адвокат К. похож: золотой Гульд знает, что его функция сведена к нулю, скорее, к небольшому минусу, ибо у него не только нет власти в новом судебном порядке, он не способен ни на что повлиять. И все равно пытается создать себе имя, с кем-то договаривается, кого-то улещивает и подмазывает.
Разумеется, все они люди из низших инстанций, но даже с ними адвокат может разговаривать исключительно как проситель. Зато на клиентах своих, раб ничтожеств оттягивается в полной мере, и другой его наниматель мещанин Блок тому яркий пример. Униженно изображая червя, он ползает перед адвокатом на коленях, целует руки и по первому зову бежит к одру защитника, рад-радешенек уже тому, что его дело переходит из одного суда в другой, а процесс оказывается бесконечным.
Уместно вспомнить одно советское изобретение, придуманное в двадцатых и называемое "чисткой". О нем ясно и доходчиво рассказала Шейла Фицпатрик в своей книге "Повседневный сталинизм".
Всякий советский человек мог быть обвинен в ненадлежащем исполнении заветов и уложений партии, которые он знает не бог весть как хорошо и которые, что важнее, могут быть интерпретированы властителями страны в каждый конкретный момент как-то особенно. Потому он вынужден пройти унизительный публичный допрос по своему делу перед первичной партийной организацией и долго каяться в явных или непонятных грехах, обещая их искупить в дальнейшем. В зависимости от убедительности его речей, провинившемуся либо выносят предупреждение с занесением в личное дело, которое есть у каждого, либо выдумывают какое-то иное моральное или материальное наказание - но никогда полностью не прощают, оставляя с заметным или не очень клеймом в биографии. Индульгенции советская власть в таких случаях не выдавала, в этом отличие ленинизма от авраамических религий.