Думаю, нет надобности пересказывать содержание романа. Скажу лишь, что главный герой автобиографичен лишь отчасти. Кафка изобразил своего альтер-эго Йозефа К. в качестве собирательного образа, видимо, смешав в один флакон как свои черты, так и черты своих знакомых, хороших и шапочных. Персонаж куда влиятельнее создателя, ибо занимает пост помощника директора банка, однако, при этом снимает всего лишь комнаты в доходном доме фрау Грубах. Это странно, но иначе не случилось бы той завязки, которая требовалась автору. Ибо в тот момент, когда герой просыпается поутру, к нему прибывают некие стражи в форме без явных опознавательных знаков, во всяком случае, известных К., с сообщением, что он отныне и до конца процесса, начатого против него, заключен под стражу, коей они и являются.
Все попытки героя узнать, что за процесс, по какому обвинению начат и каковы функции его сторожей, остаются безрезультатными. К. понимает лишь одно - это люди маленькие, ничтожные винтики великой системы правосудия, в жернова которой он оказался втянут. Они способны разве внаглую сожрать его завтрак, попросить взяткой его вещи и препроводить на службу в нанятом моторе.
Далее подобное нищенство торжествует еще больше. Йозефу сообщают, что предварительное следствие по его делу пройдет в квартале голытьбы на окраине города, куда он и отправляется. Многие исследователи-кафкианцы усматривают в изображении зала заседаний, расположенного под крышей доходного дома, намеки на мемуары Джакомо Казановы, которые Кафка хорошо знал. По ним можно допустить, что встреча со следователем и судейскими служащими действительно списана из воспоминаний о пребывании под следствием в Венеции знаменитого итальянца. Но торжествующая нищета и нарочитое противостояние с аристократом, попавшим в жернова черни явно неслучайна. Кафка будто пророчествует, заглядывая в глаза своим подопечным пролетариям, с которыми полжизни жаждал торжества справедливости - и заглянув, понимает, вслед за Ницше, что те смотрят на него в ответ, как та самая Бездна. Испытываемый при этом ужас он переносит в роман.
Странное это смешение добросердечия к пролетариату и искреннего страха перед ним. Но разве оно является исключением? Многие известные литераторы, симпатизируя бедным, старательно чурались их в яви, проводя меж собой и ими явную грань. Взять хоть наш Серебряный век - сколько было написано гневных писем в адрес властей с требованиям сострадания к рабочему люду, к признанию их прав и хотя бы каким-то послаблениям в их каторжном труде! Как тут не вспомнить Аверченко, Тэффи, да многих других, бичевавших чиновников всех мастей вплоть до самых державных. Но возглашатели социальной справедливости после написания тотчас успокаивались, больше того, они испарились из страны сразу после торжества пролетарской революции, чураясь ее как чумы.
Кафке довелось пережить нечто подобное - когда в 1918 году Австро-Венгрия пала, он оказался жителем совсем иной державы, Чехословакии. Но с ней герра Франца связывало куда больше, чем наших прославленных авторов с изменившейся отчизной, эти отношения оказались еще и глубоко личными: невеста Кафки, за которой писатель ухаживал в начале-середине двадцатых, была чешкой, погруженной в его литературный мир. Известная журналистка Милена Есенская переводила писателя на официальный язык новой державы. Можно сказать, сношения со страной проходили у него в том числе через нареченную.
С этой точки зрения "Процесс" очень показателен, приобретая куда большую смысловую нагрузку, чем просто перечень потенциальных опасностей для зажиточного буржуа перед лицом набирающего силу пролетариата. В нем Кафка, до предела оголив неврозы, начинает пророчествовать. Это неудивительно: с младых ногтей он вращался в обществе не только и не столько себе подобных буржуа, но постоянно соприкасался с выходцами из самых низов, с теми, кто ступил на социальную лестницу, да так и остался у подножия. Потому еще все второстепенные герои романа выписаны с подробностью, какой не получится чтением одного лишь Достоевского и газет.
Этот роман не просто история дальнейшего развития судебной системы вплоть до своего логического абсурда, это попытка осмыслить нечто куда большее - силу тех, кто тогда еще только шел к власти семимильными шагами, в том числе и в его стране. Призрак коммунизма в предвоенной Европе поднялся во весь рост, Австрия и Германия бурлили левыми и ультралевыми партиями, плодившимися, как грибы после дождя. Роман именно о них. Автор "Процесса" с вниманием и трепетом вглядывался в то, что несколькими годами позднее назвали "социалистической законностью".
Уже тогда он попытался понять, что же случится с родиной и с ним, когда мечты пролетариата о власти воплотятся в реальность. Когда буржуазия окажется поверженной, поменявшись ролями с угнетаемым сословием.
Пророчество оказалось не просто злободневным, но и вневременным. Нам достаточно взглянуть на роман именно под этим углом, чтобы понять, каким Кафка оказался провидцем. Все начинается с двух глав, посвященных предварительному следствию по делу Йозефа К., в которых главный герой попадает в герметичный мир судебной системы, существующий не просто сам по себе, но, подобно черной дыре, затягивающий в свое нутро всех, до кого может так или иначе добраться. Для этого Кафке и нужен герой, изнывающий в тесных коридорах и кабинетах всесильной бюрократии - в течение романа К. сталкивается с самыми разными аспектами жизнедеятельности этого Левиафана. Давайте рассмотрим их подробнее.
Но сперва о самой системе права в Австро-Венгрии. Она удивительна, ибо дуалистична - существовали отдельные своды законов в обеих ее центрах. Развитая бюрократия молодой империи к концу существования достигла апогея - новые постановления и поправки к ним выходили с такой стремительностью и в таких объемах, что разобраться в их хитросплетениях порой не мог самый толковый юрист. Что говорить о простых смертных?
Больше того, при внешнем либерализме уголовное право постоянно ужесточалось. Так с 1913 года в венгерской его части были созданы уже детские суды.
Именно этот аспект, доведенный до логического абсурда, педалируется в романе. Но как он подан! Автору прекрасно известно, что к человеку, занимающему солидное положение в обществе, закон проявляет излишнюю гуманность, в отличие от бедняков. В "Процессе" история подана с прямой противоположностью к реальности, и уже Йозеф К. мучительно пытается разобраться, в чем и почему вообще его смеют обвинять. Неудивительно, что поначалу он почитает случившееся дурной шуткой коллег низших сословий, додумавшихся подгадить