Поддалась лихому подговору.
Отдалась разбойнику и вору.
Подожгла посады и хлеба,
Разорила древнее жилище
И пошла поруганной и нищей,
И рабой последнего раба [189].
Приблизительно через полвека Василий Гроссман в своей исполненной трагизма повести «Все течет» подхватит эту сексистскую метафору и даже назовет жениха России — Владимира Ильича Ленина: «Великая раба остановила свой ищущий, сомневающийся, оценивающий взгляд на Ленине. Он стал избранником ее» [190].
Сам Ленин отдавал себе отчет в рабском менталитете русских. В своей статье 1914 г. «О национальной гордости великороссов» он говорит о том, что русский народ угнетаем «царскими палачами, дворянами и капиталистами» [191]. Отчасти это вызвано «великим раболепством» русского народа перед «попами, царями, помещиками и капиталистами.» Ленин с одобрением цитирует слова, приписываемые Чернышевскому: «Жалкая нация, нация рабов, сверху донизу — все рабы» [192].
Да, говорит Ленин, Россия тоже рождала великих либералов и революционеров — Радищева, декабристов, Чаадаева и других (как мазохистов, так и антямазохистов). Россия дала также начало «мощной революционной партии масс» в 1905 г. Но Ленин не отрицает также существования «явных и тайных великих русских рабов», то есть «рабов по отношению к царской монархии». Особенное возмущение Ленина вызывает использование покорных русских рабов-крестьян для подавления свободы соседних стран:
«Никто не повинен в там, если он родился рабом; но раб, который не только чуждается стремлений к своей свободе, но оправдывает и прикрашивает свое рабство (например, называет удушение Польши, Украины и т.д. “зашитой отечества" великороссов), такой раб есть вызывающий законное чувство негодования, презрения и омерзения холуй и хам» [193].
Ленин считает долгом русских социал-демократов чувствовать презрение к «рабскому прошлому» России и к ее «рабскому настоящему», причем последнее, по его мнению, дает особенно много разительных примеров, в первую очередь — роль России в продолжающейся первой мировой войне. Лучшее для царской России — это потерпеть поражение в этой войне, ибо царизм порабощает русский и другие народы. Лучший способ «защиты отечества» — поднять мятеж против собственной монархии, помещиков и капиталистов. Все они «худшие враги нашей родины» [194].
Каждый сам волен сделать вывод о том, уменьшило или увеличило последующее поражение русского монархизма количество «явных и тайных великих русских рабов». Но думаю, что каждый, кто знаком с историей сталинского периода, понимает, что их количество явно выросло.
Кюстин бы с этим согласился. Он бы несомненно утверждал, что захват большевиками власти в 1917 г. в принципе не мог искоренить русский рабский менталитет:
«Завтра, во время мятежа, в разгар резни, в огне пожарищ, зов свободы может разнестись до границ самой Сибири; ослепленные дикие люди могут перебить своих господ, восстать против мрачных тиранов, окрасить кровью воды Волги; но они уже никогда не будут свободными: варварство само по себе ярмо.
Лучшее средство освобождения человека — это не напыщенное произнесение фраз о предоставлении ему прав, а попытка сделать так, чтобы рабство стало невозможным, развитие чувства человечности в сердце народа; этого чувства недостает в России» [195].
Кюстин понимал, что политическая революция — это еще не все. Должен измениться сам образ мыслей, сама психология людей. Иначе возвращаются политические репрессии. «Железный царь» Николай I ужесточил режим (с этим и ушел из жизни) после восстания декабристов. В нашем веке Сталин и его приспешники смогли вновь поработить русский народ после кровопролития конца 1910-х — начала 1920-х гг. По мнению Джорджа Кеннана, если мы
предположим, что книга Кюстина не дает полной характеристики России 1839 г., она, тем не менее, «прекрасная, может быть, лучшая книга о России Иосифа Сталина» [196]. Не будем забывать, что это мнение бывшего посла в Советском Союзе, который много общался со Сталиным. Кеннан прибавляет: «Что бы ни говорили о Кюстине и какие бы из слабостей ни ставили ему в вину, его современные читатели должны признать, что, бросив мимолетный взгляд на Россию 1839 года, он уловил главные черты менталитета русского правительства и общества, какие-то очевидные, а какие-то скрытые...» [197].
Внешнее, политическое ярмо всегда будет отягощать Россию, пока она тянет внутреннее, психологическое ярмо, то есть мазохизм вместе с аитимазохистскими поползновениями. Кюстин понимал это безоговорочно, он вплотную подошел к психоанализу.
Последние разработки
В большей части советского периода проблемы мазохизма в России нельзя было обсуждать открыто. Тем не менее, за рубежом это было возможно (в частности, как мы убедились, Бердяевым, Федотовым и др.). Особый интерес в этом плане представляют исследования советских диссидентов на Западе в 70-е годы. Не так давно Юлия Брун-Зеймис проанализировала работы таких мыслителей, как Андрей Амальрик, Игорь Шафаревич, Юрий Глазов, Александр Солженицын, Дмитрий Дудко и Василий Гроссман, в свете многообразных представлений о «русском раболепии» и «мучений России при советском режиме» [198]. Она обнаружила поразительные параллели между этими авторами и значительно предшествующими им трудами Чаадаева. Приведем большую цитату из работы одного из диссидентов, которого анализирует Брун-Зеймис, а именно О. Алтаева, приводящего интересные аргументы в доказательство существования «двойного сознания» у рабской советской интеллигенции:
«Интеллигенция не принимает советский режим, она остерегается его и временами презирает. Но, с другой стороны, между ними существует симбиоз. Интеллигенция кормит режим, почитает и лелеет его. Она ждет крушения советского режима и надеется, что рано или поздно оно произойдет, но также и сотрудничает с ним. Интеллигенция страдает от того, что она принуждена жить под советской властью, но она стремится к благосостоянию. И здесь мы имеем сочетание несочетаемого. Мало назвать это конформизмом, ибо конформизм — это совершенно нормальный компромисс между интересами, достигаемый взаимными уступками и принимаемый человеческим обществам повсеместно. Мало назвать это и оппортунизмом. Это будет узкое толкование, ибо оппортунизм — это результат более глубинных процессов. Это раболепие, но не обычное, а показное раболепие, со страданием, с “примесью достоевщинки“. В этом одновременно присутствует страх падения и восторг от него; ни конформизм, ни оппортунизм не знают таких изощренных мук» [199].
Такое страдание — чистейший пример нравственного мазохизма, хотя, безусловно, Алтаев не использует этот психоаналитический термин и старается подчеркнуть коллективность такого страдания.
В самой России стало возможным поднимать проблему русского мазохизма открыто только после середины 80-х годов. Начатые Михаилом Горбачевым реформы были ключом к этому процессу. Хотел того Горбачев или нет, введение гласности стимулировало интеллектуалов к по пытке разрешения самой проблемы «русскости».
Одним из