В своей статье Евтушенко пытается объяснить недавний русский неологизм «притерпелость». Согласно Евтушенко, «притерпелость», остроумно переведенная Антониной Боуис на английский как «servile patience» [201], — это отношение, которое на протяжении многих десятилетий позволяло русским терпеть хроническую нехватку элементарных товаров и услуг.
«Притерпелость — это капитуляция перед бездной унижений "(выражение Пастернака)... Сначала мы унижаемся, чтобы добыть квартиру. Наконец-то получив ордер на выстраданную квартиру, мы плачем от предремонтного унижения, когда ее видим. Мы унижаемся, охотясь в джунглях торговли за обоями, кранами-смесителями, унитазами, шпингалетами, и при виде какого-нибудь югославского плафона или румынского кресла-кровати в наших зрачках вспыхивают шерхановские искры, как в глазах тигра, вонзившего когти в долгожданную антилопу. Когда у нас рождается ребенок, мы унижаемся, выбивая ясли, детсад, добывая соски, подгузнички, бумажные пеленки, детские колготки, коляску, санки, манежик. Мы унижаемся в магазинах, парикмахерских, в ателье, в химчистках, в автосервисе, в ресторанах, в гостиницах, в театральных и аэрофлотовских кассах, в фирме “Заря", в мастерских по ремонту телевизоров, холодильников, швейных машин, наступая на свое самолюбие, от заискиваний переходя к скандалам, от скандалов — снова к заискиваниям. Все время мы куда-то протискиваемся, протыриваемся, что-то выклянчиваем, как жалкие просители, надоедливо раздражающие "владык мира сего ". Иногда кажется, что в нашей стране все люди — это лишь обслуга сферы обслуживания.
Унизительно, что мы до сих пор не можем накормить себя сами, докупая и хлеб, и масло, и мясо, и фрукты, и овощи за границей» [202].
Евтушенко описал не только современную или временную ситуацию. Семьдесят два года спустя после революции большевиков и через сорок три года после победы над и ныне богатой Германией, Россия до сих пор остается страной сплошного дефицита. А с крушением Советского Союза экономическая ситуация в стране, конечно, только ухудшилась и ухудшается.
Как русские смогли так долго терпеть экономические лишения? Ответ, который предлагает Евтушенко, — это хронически низкая самооценка: «Каждая очередь, каждый дефицит показывает неуважение общества к самому себе». Кюстин также обратил внимание на то, что жизнь в России «делает характер меланхоличным, а самолюбие сомнительным» [203].
Общество, которое так мало заботится о себе, говорит Евтушенко, будет терпеть, когда его будут приносить в жертву, в лучшем случае недовольно ворча на власти и из бегая вмешиваться в ситуацию. А главное оно будет без действовать.
Не одни только власти несут за это ответственность, говорит Евтушенко, и обвинение их не извиняет общего без действия. Народ сам за многое ответствен. Но он не уважает себя достаточно, для того чтобы протестовать, поддерживать перестройку, предпринимать конкретные действия против «унизительных очередей».
Всякому, кто когда-нибудь стоял в очереди, знакомо то ощущение безысходности, которое сопровождает это занятие. Но для русских это больше чем безысходность. Это когда ощущаешь себя неполноценным, — чувство, которое постоянно примешивается к самоощущению и самоуважению.
Евтушенко пишет, что русские пассивно принимают плохую ситуацию, потому что считают, что заслужили ее: «Если мы миримся с ней, мы заслуживаем ее». Всякий, кто принимает унижение, заслуживает его. Русские хотят его, и это правильно, что они его получают. Евтушенко считает это наказание справедливым. Но он говорит: «Мы заслуживаем его», и это означает, что он относит его и к себе. Он русский, он знает себя и знает, что в нем есть нечто, что желает быть униженным. Он хочет преодолеть это нечто и хочет, чтобы русские преодолели его в себе. Но эта мазохистская часть личности остается с ними и будет оставаться, пока их самооценка не станет выше:«... но прежде всего хочется, чтобы наша страна нравилась нам самим», а это значит, что сейчас она все еще им самим не нравится.
Однако русские любят свою страну; Евтушенко пишет: «Мы... гордимся ее... традициями. Но не все традиции бывают хорошими. Как дурную традицию надо отвергнуть несовместимое с перестройкой понятие “притерпелость"» [204]. Национальная самооценка занижена мазохистской притерпелостью. Национальная гордость извращена, ибо включает в себя традиционное желание быть униженным.
В поздний советский период и сейчас, в постсоветский, в российской прессе прошло много дискуссий о саморазрушаюшем варианте мазохизма. Нетрудно понять почему. Многие структуры в политике, экономике, культуре развалились как будто по умыслу, как будто их развал был как-то предопределен.
Редакционная статья 1992 года в «Независимой газете» утверждает, что общество находится в таком крайнем смятении, что «оно способно только к более или менее быстрому самораспаду» [205]. В своем стихотворении, помещенном на первой странице «Литературной газеты» в 1992 г., Андрей Вознесенский провозглашает: «Россия — самоубийца» [206]. В январском 1991 г. выпуске этой же газеты Лидия Графова говорит о «вакханалии нашего саморазрушения» [207].
Наверное, самый красноречивый портрет саморазрушения был нарисован бывшим диссидентом Александром Солженицыным. В ныне известном эссе, предсказывающем крушение Советского Союза, он пишет:
«Мы лишились своего былого изобилия, уничтожили класс крестьянства и его селения, мы отшибли самый смысл выращивать хлеб, а землю отучили давать урожаи, да еще заливали ее морями-болотами. Отходами первобытной промышленности мы испакостили окружности городов, отравили реки, озера, рыбу, сегодня уже доконечно губим последнюю воду, воздух и землю, еще и с добавкой атомной смерти, еще и прикупая на хранение радиоактивные отходы с Запада. Разоряя себя для будущих великих захватов под обезумелым руководством, мы вырубили свои богатые леса, выграбили свои несравненные недра, невосполнимое достояние наших правнуков, безжалостно распродали их за границу. Изнурили наших женщин на ломовых неподьёмных работах, оторвали их от детей, самих детей пустили в болезни, в дикость и в подделку образования. В полкой запущи у нас здоровье, и нет лекарств, да даже еду здоровую мы уже забыли, и миллионы без жилья, и беспомощное личное бесправие разлито по всем глубинам страны, — а мы за одно только держимся: чтоб не лишили нас безуемного пьянства» [208].
Итак, мы совершили и то, и другое; разрушение — это наша вина, это поистине саморазрушение. Это очень на поминает мазохизм. Но тут есть ловушка. Общество — это не личность. «Мы» не есть «я», как бы ни старалось сблизить эти два понятия русской воображение. В действительности мазохизм касается личности, а не общества. Русское