«Поклонение», о котором говорит здесь Фрейд, очень напоминает русское смирение. Под «менее значительными умами» Фрейд, возможно, имеет в виду простых русских крестьян, кому прекрасно знакомо множество пословиц о добродетелях смирения.
Совсем не обязательно упоминать Бога или царя, чтобы проникнуть в дух смирения. Например, философ-славянофил Алексей Хомяков говорит:
«Благоговение, с которым русский проходит всю Европу, очень понятно! Смиренно и с преклоненною главою посещает он западные святилища всего прекрасного, в полном сознании своего личного и общего бессилия. Скажу более: есть какое-то радостное чувство в этом добровольном смирении» [7].
Тот, перед кем испытывают смирение, совсем не обязательно мужчина. Великое почтение Хомякова к своей властной матери видно из следующих слов, которые он написал сразу после ее смерти:
«Что до меня касается, то знаю, что, во сколько я могу быть полезен, ей обязан я и своим направлением, и своею неуклончивостью в этом направлении, хотя она этого и не думала. Счастлив тот, у кого была такая мать и наставница с детства, а в то же время какой урок смирения дает такое убеждение! Как мало из того доброго, что есть в человеке, принадлежит ему!» [8].
Как мы видели раньше, Хомяков защищал смирение личности в первую очередь по отношению к коллективу, будь он религиозный или мирской (расширенное понимание соборности). Тем не менее, коллектив, как я покажу позже, сам по себе является символом матери.
Интересно, что человек, испытывающий смирение, часто гордится этим и уж, во всяком случае, не теряет само уважения из-за этого. Он покоряется, но не падает в собственных глазах. Даже наоборот, он может возвыситься, может удовлетворить таким образом свое самолюбие. Хомяков даже говорит о невольном «гордом смирении» [9]). В своей книге о Достоевском Бердяев говорит, что «часто Русские гордятся своим исключительным смирением» [10]. Прекрасным тому примером является содержащее олицетворение утверждение Достоевского о величии России (в «Братьях Карамазовых»): «... велика Россия смирением своим» [11]. Но народная поговорка предостерегает «Уничижение [излишнее смирение] паче гордости» [12].
Очевидное противоречие между этими двумя утверждениями говорит о том, что они имеют под собой важную психологическую подоплеку. Кюстин тоже отмечал это: «Подчиняясь этой общественной традиции, он [типичный русский крестьянин] живет без радости, но и не без гордости, ибо гордость необходимо присуща разумному существу. Она может принимать любые формы, даже форму смирения, — эту самую религиозную покорность, изобретенную христианами.» [13] Французское слово, которое употребил Кюстин для слова «смирение», в этом контексте — «humilite» [14].
Это явление известно в психоанализе. Отто Феничел говорит о «гордости в страдании» и «гордости аскета», что типичны для определенных проявлений мазохизма [15]. Его крайней формой является то, что Чарльз Сарнофф называет «мазохистским бахвальством» [16].
Не все русские гордятся своим смирением. Но в целом очевидно, что смирение как психологическое явление широко распространено в России и что оно открывает перед мазохизмом широкие перспективы.
Судьба
Наиболее глобальной формой смирения перед окружающим миром является фатализм. Он повсеместно характерен для крестьянских масс России. Это признано представителями различных гуманитарных наук. Историк Ричард Пайпс, например, говорит «Истинной религией русского крестьянства был фатализм. Крестьянин редко приписывал событие, особенно плохое, своей собственной воле. Это была “Божья воля", даже когда ответственность совершенно очевидно могла быть возложена на его плечи, на пример когда небрежность вызывала пожар или падеж скота» [17]. Сравним взгляды Пайпса с высказыванием К.Д. Кавелина, который в 1882 г. в своей полемической книге «Крестьянский вопрос» заявлял: «Крестьянин радуется или горюет, жалуется на свою судьбу или благодарит за нее Бога, но принимает и доброе и худое, не допуская мысли, что первое можно привлечь, с последним можно бороться и победить. Все в его жизни дано, предопределено, предуставлено» [18].
В этой позиции нетрудно разглядеть параллели с мазохизмом. Крестьянин или крестьянка, которые из-за фатальных обстоятельств не смогли действовать в своих собственных интересах, с большей вероятностью становились жертвами, в отличие от тех, кто смог их преодолеть. Крестьянин-фаталист чаше вел себя саморазрушаюше, чем крестьянин-реалист.
Этому явлению соответствует комплекс значений лексемы слова «судьба». Большинство словарей передают это слово как «fate» или «destiny», однако Вержбицкая показывает, что русское понятие более всеобъемлющее и обозначает полное предопределение всей человеческой жизни, в то время как английские слова относятся к более ограниченным ситуациям и занимают относительно небольшое место в англоязычных культурах. Вержбицкая установила, что в сравниваемых корпусах русских и английских текстов, позволяющих проводить лингвистический анализ, слово «судьба» встречается гораздо чаще, чем fate и destiny, вместе взятые [19].
Судьба принимается как должное. Философ Владимир Соловьев трактовал ее как «факт», который находится «вне вопросов» [20]. Она также неизбежна. Судьба — это нечто, что человек должен принимать с полной покорностью и пассивностью. «От судьбы не уйдешь», как говорит пословица [21]. Эту пословицу знают все русские, не только крестьяне.
Создается впечатление, что человек навсегда приговорен к особой судьбе. Выбора нет. Не может быть двух судеб, может быть только одна: «Двум судьбам не бывать, а одной не миновать» [22]. То же самое можно сказать о смерти, как сказал о ней граф Растопчин москвичам перед вторжением Наполеона: «Двум смертям не бывать. Чему быть — того не миновать» [23].
Вержбицкая приводит веские доказательства своего тезиса о том, что фразеология «судьбы» подчеркивает «позицию принятия и покорности» [24]. Приведем несколько фраз и выражений, которые она отобрала из обширной словарной статьи Александра Жолковского из толкового комбинаторного словаря Мельчука и Жолковского