« Что судьба скажет, хоть правосуд, хоть кривосуд, а так и быть».
«Судьба руки свяжет».
«Неумолимая судьба».
«В руках судьбы».
«Рука — перст судьбы».
«Волею судеб (судьбы)».
«Слепая судьба».
Эти словосочетания (и многие аналогичные им) олицетворяют и даже антропоморфизируют судьбу. И получается, что человек покоряется не некоей безличной силе, а подобию человеческого существа.
Олицетворив судьбу, уже гораздо легче приписать ей за слугу или возложить на нее вину. В данном случае олицетворение является предпосылкой дм психологических смещений и потенциального мазохизма. Переложить вину за какое-то несчастье на «слепую судьбу» — это способ снять ответственность с самого себя. В результате — «дело не во мне, а в слепой судьбе». В некоторых случаях дело действительно не в «я», однако в других ситуациях «я» все же несет ответственность за происшедшее, но подсознательно уже не желает — по какой бы то ни было причине — нести эту ответственность. Именно в последнем случае личность ведет себя мазохистски.
Вержбицкая приводит выразительный ряд доказательств для обоснования своего тезиса о том, что «русская грамматика необыкновенно богата конструкциями, относящимися к тому, что случается с людьми против их воли или независимо от нее». Некоторые из этих грамматических конструкций, по ее мнению, отражают «народную философию, в центре внимания которой — фатализм и покорность» [27]. Я не буду приводить здесь большие лингвистические выкладки, но стоит отметить, что неопределенная форма глагола часто включается в такие конструкции в последовательности: отрицание — инфинитив — лицо в дательном падеже:
«Не видать тебе этих подарков».
«Не раскрыть тебе свои оченьки ясные».
«Не видать Егорию отца-матери».
«Не быть тебе буржуем. Не быть тебе французом» (Марина Цветаева).
Инфинитив «быть» встречается в различных «фаталистических» конструкциях. Иногда употребляются слова «суждено» или «судьба» (или оба вместе), например, когда Татьяна вручает себя Онегину в известном романе в стихах А. Пушкина:
Но так и быть!Судьбу мою
Отныне я тебе вручаю... [28].
Есть что-то детское в русском фатализме. Или, говоря иначе, есть нечто материнское в самом понятии «судьба». Джоанна Хаббс говорил «В среде русских крестьян бытовало стойкое представление о том, что мать контролирует развитие и рост ребенка, даруя ему особую судьбу» [29]. Фаталистское выражение «на роду написано» очень древнее, и оно широко распространено в России [30]. Считалось, что колыбельные, которые пела мать своему ребенку, могли отвести от него чары («баюкать» связано с «баять», то есть «околдовывать», «отводить чары» [31]).
Обычно мать желала своему ребенку нечто доброе, на пример, чтобы он рос большим и сильным. Но русские крестьянки иногда желали своими детям иной судьбы — смерти. Фольклорист Антонина Мартынова обнаружила, что из корпуса в 1800 колыбельных, в 80 случаях мать выражает пожелание своему ребенку смерти [32] Приведем пример из недавно опубликованной подборки фольклора, связанного с детством:
Баю, баю да люли!
Хоть теперь умри.
Завтра у матери
Кисель да блины —
То поминки твои.
Сделаем гробок.
Из семидесяти досок.
Выкопаем могилку
На плешивой горе,
На плешивой горе,
На господской стороне.
В лес по ягоды пойдем,
К тебе, дитятко, зайдем [33].
Можно с уверенностью сказать, что большинство крестьянских матерей не думали так, по крайней мере сознательно, и, наоборот, считали детей своим великим счастьем [34]. Но следует помнить, что матери, как и все другие люди, испытывают противоречивые чувства к объекту своей любви: «Детки — радость, детки ж и горе», как гласит пословица [35]. В любом случае есть достаточно оснований для того, чтобы утверждать, что многие русские крестьянские матери в трудных условиях действительно желали смерти своим детям. Каковы же были эти условия?
Печальной демографической особенностью царской России была необыкновенно высокая детская смертность. В XVIII веке Михаил Ломоносов подсчитал, что половина из полумиллиона детей, рождавшихся ежегодно, умирали до достижения ими трехлетнего возраста [36]. Давид Рансел собрал статистические материалы, которые показывают, что около половины детей, рождавшихся в конце ХIX века, умирали, не дожив до пяти лет. Объясняя эту устрашающую цифру, Рансел указывает на антисанитарные условия и жестокие обычаи, окружавшие рождение детей. Он также указывает, что детей с первых дней жизни переводили на твердую пищу в тот период, когда их организм еще не мог справиться с болезнетворными микробами, которые она содержит. Младенцам часто давали соску, представлявшую собой обыкновенную тряпку с пережеванной кем-то из родных пищей. Содержимое соски быстро портилось, из-за чего еще больше бактерий попадало в кишечник ребенка.
Причиной этому было то, что матери были вынуждены отсутствовать дома весь день во время летних полевых работ. Уход за младенцем, даже совсем бальным, не был основанием для прекращения работы в поле (здесь мать покорялась давлению семьи и общины), поэтому за ребенком смотрел кто-нибудь другой из членов семьи. Ребенка кормили грудью только рано утром и поздно вечером, если
вообще давали грудь. А днем смертоносная соска была у него во рту почти постоянно. Даже если мать имела возможность кормить ребенка чаще, остальное время пищу и успокоение ему давала соска.
Судьбой многих таких детей была ранняя смерть. В некоторых местах около восьмидесяти процентов детей, рождающихся в летний период, не выживали. В основном они погибали от обезвоживания, вызванного летней диареей [37].
Рансел говорит о естественном чувстве вины, что испытывали за свою нерадивость некоторые матери. Он также говорит о покорном, фаталистическом отношении к смерти, которое проявляли родители, которые часто теряли детей. Существуют пословицы, отражающие желание родителей каким-то образом заслониться от этого ужасного жизненного опыта, например: «Тот день хорош, когда дитя умирает», «Смерть ребенка — только царапина, а для матери или отца — зияющая рана» [38]. К ним следует отнести и колыбельные с пожеланиями смерти.
А что было с детьми, которые все-таки выживали в условиях высокой смертности? Как только они вырастали на столько, чтобы что-то понимать, их начинали травмировать смерти братьев и сестер, а также других детей вокруг. Должно быть, они также считали себя потенциальными жертвами, за что в какой-то мере несли ответственность их родители. Они также чувствовали, что родители старались не очень сильно привязываться к ним или просто открыто желали им смерти. Как позже мы увидим в клинической дискуссии (глава 10), ребенок, который воспринимает родителей (особенно мять)