Умерший крестьянский ребенок уходил от своей матери к «матери-земле». Каждый живущий должен умереть. Смерть — судьба каждого. Но непонятно, почему смерть должна представляться живущим как возвращение именно к матери. Почему не к отцу или, к примеру, к троюродному брату? Почему вообще к кому-то? Тело умершего попадает в землю, но зачем в этом контексте олицетворять землю?
То, что русские олицетворяли и до сих пор олицетворяют землю как мать, хорошо известно. К матери обращена крестьянская формула «мать-сыра земля»: именно в нее человек попадает после смерти (что противостоит понятию о плодородной земле, дающей урожай, для которой есть другие формулы). Рансел указывает на крестьянские верования, в соответствии с которыми земля возвращает детей себе, призывая смерть. Считалось, что ребенок, родившийся лицом вниз, скоро умрет [39]. Существуют пословицы типа: «Не на живот рождаемся, а на смерть» [40].
Сопротивляться смерти — значит сопротивляться «матери-сырой земле». Единственный, кому это удалось, был воскресший Иисус Христос. Праздник, посвященный этому событию, является самым важным днем русской православной Церкви. Стоит ли удивляться, что Мережковский слышал матерные ругательства вместе с радостными восклицаниями в дни пасхального праздника. Существует пословица, красноречиво передающая этот контраст: «Кому — Христос воскрес, а нам — "Не рыдай мене, мати"» [41].
Словами из первой части этой пословицы обычно обмениваются в пасхальное воскресение православные русские. Они знаменуют великую радость. А слова во второй части, которые взяты из русской православной литургии и народных духовных песнопений, были сказаны Христом его Пречистой Матери, когда он умирал на кресте [42]. Они знаменуют великую печаль. Альтернатива, выраженная в этой пословице, такова: восстань и вопреки смерти живи в присутствии матери. Воскрешение не только противоположно смерти, оно в какой-то мере противостоит матери. Восставая из смерти, человек отделяется от матери, умирая, он снова соединяется с ней. В духовных песнопениях, например, Матерь Божья видит своего сына умирающим на кресте, «утробою своей разгораючи» [43].
Психоаналитик Теодор Рейк приводит, на мой взгляд, самое убедительное объяснение фатальным ассоциациям смерти с матерью, хотя он говорит не о русских:
Для всех нас мать - женщина судьбы. В буквальном смысле она femme fatale, ибо она привела нас в этот мир, научила нас любить, и ее мы призываем в наш последний час. Связь матери со смертью чужда нашему здравому размышлению. Но она может быть постигнута тогда, когда смерть становится единственным избавлением от страданий, единственной целью, благостным концам. Именно так солдаты призывают своих матерей. Никогда не забуду маленького мальчика, который, умирая от мучительной болезни, кричал: “Мама, ты привела меня в этот мир, почему ты не дашь мне умереть теперь?"» [44].
Матери приводят детей в этот мир. Поэтому возможность покинуть его, то есть умереть, также должна ассоциироваться с матерью. Неизбежный человеческий рок ассоциируется с матерью повсеместно, а не только в России. Нерадивая мать или мать-детоубийца [45] еще больше усиливает это олицетворение в воображении тех, кто наблюдает за ней. Без сомнения, некоторые русские крестьяне понимали, что вокруг дети умирают во многом из-за материнской нерадивости. Но, как и сами дети, они уже уяснили, что матери дали им жизнь, и поэтому, по выражению Фрейда, они «задолжали матери-природе смерть».
Когда люди умирают сотнями по неясным причинам, жизнь не кажется ценностью. То есть когда судьба неразумна, цена человеческой жизни невелика, как говорится в пословице пословице: «Судьба — индейка, жизнь — копейка» [46]. Когда человеку живется плохо, судьба может представляться плохой матерью, то есть мачехой, как в песнях о «судьбе-мачехе, горькой долюшке» [47].
В стихотворении Николая Некрасова «Мать» изображена мученица, которая говорит своим детям:
Несчастные! Зачем родились вы?
Пойдете вы дорогою прямою,
И вам судьбы своей не избежать! [48].
Этим бедная мать как будто предрекает судьбу своим несчастным детям. Значение этих строк имеет отчетливый перформативный оттенок.
Надежда Дурова (1783-1866), знаменитая дворянка, которая, переодетая мужчиной, сражалась в русской армии против войск Наполеона, также много слышала о своей несчастной судьбе от матери: «Она говорила при мне в самых обидных выражениях о судьбе этого [то есть женского] пола: женщина, по ее мнению, должна родиться, жить и умереть в рабстве, что вечная неволя, тягостная зависимость и всякого рода угнетение есть ее доля от колыбели до могилы» [49]. Но Дурова, в отличие от большинства своих современниц в России, сопротивлялась судьбе. Она была одним из выдающихся русских антимазохистов. Рабство не стало ее судьбой.
Советский социальный психолог В. В. Бойко пишет, что тяжкая ноша современной матери состоит отчасти в «большой моральной ответственности за судьбу детей» [50].
Я надеюсь,что эти разнообразные примеры наглядно показывают, как идея судьбы очень часто ассоциируется с матерью. В клиническом анализе мазохизма ниже (глава 5) я постараюсь показать, что эта ассоциация не случайна.
ГЛАВА 4. МАЗОХИЗМ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ
Дмитрий Мережковский однажды заметил, то лучшие русские писатели, сколь бы мятежны они ни были в молодости, впоследствии раскаивались. В конце жизни они проповедовали своим читателям смирение. Пушкин отвернулся от своих друзей-декабристов и посвятил оду Николаю I; Гоголь благословлял русское крепостничество; Достоевский восклицал: «Смирись, гордый человек!» в своей знаменитой пушкинской речи; Толстой отстаивал «непротивление злу» и т.д. Единственным исключением, как считает Мережковский, был Лермонтов [1].
Избранные мазохистские персонажи
Можно с уверенностью сказать, что вне зависимости от того, были ли русские писатели апологетами мазохизма или нет, в русской литературе очень много героев, которые с воодушевлением принимали свою несчастливую судьбу — страдание, наказание, унижение и даже смерть. Однако литературоведы не уделяли должного внимания мазохистским героям как отдельной категории. Нечто вроде обзора этого литературного явления можно найти лишь в главе о русской художественной литературе в спорном богословском трактате Надежды Городецкой «Униженный Христос в современной русской мысли» [2]. Книга Городецкой вовсе не является психоаналитической.