Очень полезна более грамотная с литературоведческой точки зрения книга Маргарет Зиолковской «Агиография и современная русская литература», в которой особое внимание обращено на «кенотические характеры» в русской художественной литературе XIX века [3]. В своем глубоком анализе героев произведений Ф.М. Достоевского, Н.С. Лескова, Г. И. Успенского и других Зиолковская часто употребляет термин «кенотицизм», в котором психоаналитик сразу распознает нравственный мазохизм.
Здесь, уже не обращаясь к тому, что было сказано ориентированными на теологию учеными, я хочу лишь указать на самые яркие мазохистские персонажи в русской художественной литературе XIX-XX вв.
Например, крестьяне в произведениях Тургенева часто очень покорны и, принимая свою горестную судьбу, не редко объясняют свое положение, пользуясь христианскими терминами. «Начало веры... самоотвержение... уничижение!» — говорит героиня «Странной истории» [4]. Красавица Лукерья в рассказе «Живые мощи», парализованная после падения с крыльца, принимает свою долю с открытым сердцем и не просит у Бога благосклонности: «Да и на что я стану Господу Богу наскучать? О чем я его попросить могу? Он лучше меня знает, чего мне надобно. Послал он мне крест — значит, меня он любит» [5]. Городецкая при водит множество других примеров подобного образа мыслей у героев Тургенева. И тем не менее каждый его мазохистский персонаж уникален, многие из них представляют собой сложные и привлекательные объекты для детального психоаналитического изучения клинических случаев.
Лев Толстой тоже изображал много страдающих христиан.
В были «Бог правду видит, да не скоро скажет» предстает богатый купец, который ложно обвинен в убийстве и сослан в Сибирь, где он учится принимать свою горькую судьбу с христианским смирением и благодарностью даже после того, как обнаруживают истинного убийцу. Другой персонаж, отец Сергий, отрубает себе топором палец, чувствуя сексуальное влечение к соблазнительной женщине, появившейся в его келье (позже он становится странствующим нищим без имени, «рабом Божьим»). Платон Каратаев, знаменитый крестьянин из «Войны и мира», сидит, прислонившись к березе, и с выражением тихой торжественности на лице ждет, когда французский солдат в него выстрелит (ср.: герой Василия Шукшина Егор из «Калины красной» в его любимой березовой роще безропотно позволяет главарю банды выстрелить в него).
В произведениях Толстого есть также мазохисты нехристианского толка, такие, как князь Андрей, кому было суждено умереть преждевременно; как Aннa Каренина, чье поведение по ходу романа становится все более саморазрушаюшим. Конечно, все эти персонажи, даже в рассказах, написанных для крестьян, гораздо более сложны и интересны, чем предполагает упрощающий ярлык «мазохист». Каждый из них заслуживает глубокого психологического анализа. Так, один из них, Пьер Безухов из «Войны и мира», который время от времени ведет себя саморазрушающим образом, не перестает поражать меня на протяжении всего романа [6].
Однако, что касается изображения мазохизма в литературе, русской или мировой, то здесь, конечно, непревзойденный мастер Достоевский. В его произведениях много героев, мечущихся от чувства вины, страстно стремящихся к наказанию, ищущих оскорблений или унижений. Вот некоторые из них. Раскольников в «Преступлении и наказании» после страшных мучений раскаяния в убийстве старухи-процентщицы признается в содеянном и попадает в ссылку в Сибирь, где в конце концов воспринимает страдания в неволе как путь к духовному возрождению. Алексей Иванович, герой «Игрока», любит унижать себя ради женщины и постоянно наказывает себя проигрышами в рулетку. Человек из подполья в «Записках из подполья» умудряется оказаться оскорбленным практически всем, что делают окружающие его люди. Настасья Филипповна в «Идиоте», зная, что Рогожин будет ее оскорблять, все же сбегает с ним (он на самом деле убивает ее). Другой персонаж этого романа князь Мышкин, будучи последовательным приверженцем христианской морали, провоцирует агрессию и жестокость со стороны окружающих его людей. В «Бесах» Ставрогин, получив удар от Шатова, не отвечает на него. И так далее.
Оскорбления и унижения в произведениях Достоевского усиливается «языком тела», который, кажется, создан для описаний мазохистских действий героев. Например, герои Достоевского часто кланяются друг другу. Критик-психоаналитик Стивен Розен насчитал в «Братьях Карамазовых» 75 поклонов, коленопреклонений, поцелуев земли и других выражающих унижение жестов и движений, [7].
Конечно, при этом в героях Достоевского помимо мазохизма много других качеств. Ставрогин, например, сочетает в себе тонкий интеллект со сложными садомазохистскими проявлениями. Кроме того, даже в рамках мазохизма существуют серьезные психологические различия в действиях персонажей. Оба, и Ставрогин и Мышкин, готовы принять удары, но мотивация этого в каждом случае различна. Общей их чертой, однако, является саморазрушение. Психологическое сходство — необходимость быть каким-либо образом оскорбленным — заложено во многих персонажах Достоевского. Как пишет критик Эдвард Васелек, «герой Достоевского не только мстит и платит за боль, причинившую ему страдание, но также и ищет возможности испытать эту боль. Ему нравится ее испытывать. Когда он не может ее найти, то воображает ее с такой остротой, что она пронзает его как реальная. Он сосредоточен на испытании боли: он ищет ее, преследует ее, нуждается в ней» [8]. Боль очень часто принимает форму удара по самолюбию («обиды», которая является ключевым словом, как в случае с человеком «из подполья»). Но она также обнаруживает себя в других формах, таких, как суровое физическое наказание, чувство вины, унижение, и, конечно, наиболее саморазрушающий акт - самоубийство (в романах Достоевского много самоубийств).
Достоевский проявляет изумительную изобретательность в изображении способов, какими его герои навлекают на себя наказание или попадают в унизительные ситуации. Это отмечали как критики-литературоведы, так и критики-психоаналитики [9]. Более того, Достоевский сам прекрасно это сознавал. О решении Ставрогина предать письменно гласности факт совершенного им сексуального насилия над девочкой рассказчик говорит «Документ этот идет прямо из потребности сердца... Всегда кончалось тем, что наипозорнейший крест становился великою славой и великой силой, если искренно было смирение подвига». Отец Тихон, которому исповедуется Ставрогин, также распознает в нем мазохистские устремления: «Да, сие есть покаяние и натуральная потребность его, вас поборовшая...» [10].
Тихон, проницательный (хотя и докучливый) психоаналитик, видит, что мазохизм Ставрогина не совсем христианский — он отягощен элементами нарциссизма и духовного эксгибиционизма: «Даже в форме самого великого покаяния сего заключается уже нечто смешное.» Ставрогин, с одной стороны, должен привлечь к себе всеобщее внимание, а с другой — впоследствии испытывает искреннее раскаяние. «Победителем кончите, — говорит Тихон, — вас борет